– Я? Ну что ж я… Я пережил здесь блокаду. Ты, конечно, знаешь, слышал, что это такое. Жил в госпитале, сюда почти не заходил, – до сих пор, как видишь… – Отец развел руками, показывая на растрескавшийся темный потолок и рваные обои. – Достали стекло для окон – сложнейший разрешили вопрос… Да. Это полезно, что ты поработал на производстве. Я в твои годы тоже работал на производстве: лучшие мои воспоминания… Да. Я не успел послать вызов, я просто не предполагал, видишь ли, что это так экстренно. Я преподаю, видишь ли, – совмещая с госпиталем, так что для личных дел не так много времени, – потом хворал вот, – но я намеревался это сделать, поправившись, и уже предпринял шаги – узнал, как это делается, вызов… Но ты добрался без формальностей, тем лучше. У тебя все в порядке? Никаких хвостов, надеюсь?
– Каких хвостов?
– Неприятностей не нажил? С завода отпустили или удрал?
– Отпустили.
– Все чисто?
– Все чисто.
– Комната цела?.. Тебе, конечно, деньги нужны, – сейчас у меня… Но через пару дней… Какие планы на дальнейшее? В техникум? Или вернешься в школу?
– В школу – не думаю, – ответил Володя. – Во всяком случае, буду работать. – Облегчением, отрадой было сознавать, что он не зависит от отца, захочет – и денег не возьмет, обойдется, Ромка выручит до первой получки… Нет, деньги надо взять, послать матери. – Тут один парень, он обещает устроить на Кировский завод.
– Зачем же парень, – сказал отец, – я, если хочешь, могу помочь тебе устроиться, во всяком случае могу попытаться.
– Спасибо. Сейчас не мне надо помогать.
– Да, с матерью плохо, ты писал, – вздохнул отец. – А что, собственно?.. Чем она больна?
Опустив голову, морщась, он выслушал сжатый Володин рассказ. Очень видно было, что он предпочел бы ничего этого не знать.
О капитане он сказал:
– Ах, прохвост.
Возможно, это все не очень бы на него подействовало. Но его проняло известие об ограблении комнаты. Оно ему, так сказать, окончательно прояснило картину. Глаза его – в буквальном смысле слова – открылись. Он простонал с брезгливым ужасом:
– Фу ты, боже мой!
– Можно закурить? – спросил Володя, досказав.
– Да, пожалуйста, – встрепенулся отец, придвинул пепельницу и, взяв у Володи махорки и бумагу, закурил тоже.
Они сидели друг против друга в креслах, одинаково закинув ногу на ногу, отец и сын. Сын был похож на отца лицом, ростом, даже манерой курить. Сын видел сходство, ему и приятно было, и почему-то оно его раздражало. Замечал ли сходство отец?
– Да. Положение… Но что же я могу, по-твоему?
Володя с готовностью стал перечислять, он давно все обдумал:
– Ты должен – раз: дать ей возможность приехать сюда, где у нее жилплощадь, – ты понимаешь, ей выехать не на что. Ты должен – два: помочь ей так здесь устроиться, чтобы она могла существовать. Понимаешь, это не только вопрос зарплаты, главным образом надо ребенка в круглосуточные ясли, в этом ее спасение, она больна по-настоящему, в этом форменное сейчас ее спасение.
– Ужасно! – сказал отец. – Так запутать свою жизнь! Ужасно!
Он встал и начал ходить, топчась в тесной комнате. Володя сказал:
– Ей помогли запутать, всю жизнь помогали.
– Нет, прошу тебя! – сказал отец. – Володя, я не хочу, чтобы ты меня судил слишком строго, послушай, Володя, это всегда был несчастный, безответственный характер!
– Допустим, – сказал Володя. – Скорей всего так. Вот именно несчастный. Что из этого следует? Что ее надо бросить без помощи?
– Слушай. Я не по бархатной дорожке шел. Я работал на фабрике и рабфак кончал, а поступил в институт – пароходы грузил, иной раз всю ночь в порту, придешь потом в анатомичку – пальцы задубели, не держат инструмент… Для вас работал, чтоб вы не голодали, сам бы я на стипендию, будь уверен… Мне, кроме хлеба, ничего не надо было, лишь бы учиться и стать врачом… А она?! Ни с чем не считалась, ничем не интересовалась, книжку в руки не брала, – я не хочу говорить, не считаю возможным…
– Ей сейчас так плохо, как только может быть, – сказал Володя. – Мы тут с тобой обсуждаем, а она?.. Просто вообразить не могу. Ее надо поднять, понимаешь? Поставить на ноги, а то что же это… Я один не справлюсь, понимаешь? Мы вдвоем должны.
– Но почему я должен?! – закричал отец. – По какому закону я обязан расхлебывать кашу, которую она заварила, мы четырнадцать лет врозь, смешно!
В соседней комнате мальчик Олег Якубовский, белокурый, слабенький, узколицый и узкоглазый, сидел у стола и готовил уроки.
Он готовил их с небрежностью способного мальчугана, знающего, что достаточно ему сделать ничтожное усилие – и задача будет решена, и руки развязаны для более увлекательных занятий, и обеспечена та отметка, которая составит счастье его родителей.
Олегу ничего не стоило осчастливить родителей этим способом, он счастливил их с снисходительной щедростью.
Впрочем, и для его собственного самочувствия хорошая отметка была не то что необходима, но, во всяком случае, желательна. Он не был излишне самолюбив, но не имел охоты подвергаться порицанию из-за пустяков. Приготовление уроков и получение хороших отметок было именно пустяковым делом, не сто`ящим разговоров.
