Многіе добивались приглашеній княжны, но не всѣ получали ихъ. Когда съѣзжались близкіе знакомые, то въ большомъ домѣ княжны Дубровиной, роскошно отдѣланномъ, принимали ихъ запросто въ одной изъ гостиныхъ. Старшая Долинская, Агаша, разливала чай, ея двѣ сестры, умная и пылкая Лиза и красивая Лида болтали безъ затѣй, а сама княжна прельщала всѣхъ своею граціей, любезностью и умомъ. Домъ этотъ былъ центромъ и не мало веселилъ всю Москву; два раза въ зиму княжна Дубровина давала балы и приглашенія по ея желанію или отъ ея дяди и отъ ней совокупно. Бывали у нихъ и благородные спектакли. Княжна, неутомимая танцорка, зимою много веселилась, но рано уѣзжала въ деревню и жила тамъ до поздней осени. Въ городѣ говорили, что она много читаетъ и серіозно занимается устроенными ею тамъ благотворительными заведеніями. У ней въ Спасскомъ (ея подмосковномъ имѣніи) была отлично выстроенная и содержанная больница, школа, пріютъ для дѣтей и богадѣльня для стариковъ и старушекъ. Если княжна Дубровина была любима въ обществѣ, то можно сказать, что ее обожали въ семьѣ и боготворили въ ея многочисленныхъ вотчинахъ. Не уходилъ отъ нея никакой бѣднякъ безъ помощи, безъ утѣшенія, безъ добраго слова. Тетки ея, Богуславовы, въ ней души не чаяли, и она въ мудреномъ дѣлѣ обращалась къ нимъ за совѣтомъ. Съ семьею Долинскихъ соединяла ее та любовь и дружба, которыя рѣдко встрѣчаются въ семьѣ тѣснаго смысла. Она почитала и любила дядю, какъ добрая, нѣжная, преданная дочь, была неразрывно дружна съ его женою, а дѣтей дяди почитала своими родными сестрами и братьями. Изъ всѣхъ ихъ любила она больше всѣхъ Ваню, и его долгое отсутствіе изъ семьи было для Анюты Дубровиной очень грустнымъ, очень тяжкимъ испытаніемъ. Она даже два раза ѣздила повидаться съ нимъ, увозя съ собою Агашу и свою англичанку, миссъ Джемсъ. Но вотъ здоровье Вани поправилось, и онъ возвратился домой къ полному счастію всего семейства; ликованію и радости Анюты не было мѣры. Она не разставалась съ нимъ и не могла довольно наговориться.
Прошло около часу. Дверь въ кабинетъ Серафимы Павловны отворилась, Ваня вышелъ, и за нимъ вышла и она съ заплаканными глазами, но довольнымъ лицомъ.
— Пора домой, папа ждетъ насъ, — сказалъ Ваня Анютѣ, — мы поѣхали на полчаса, а пробыли долго.
Анюта встала. Она подошла къ Серафимѣ Павловнѣ, на лицѣ которой были слѣды недавняго сильнаго возбужденія, и нѣжно расцѣловала ее.
— До свиданія! сказала она, — теперь и вы у насъ, и мы у васъ будемъ часто.
— Да, — сказала Серафима Павловна, — мы стали своими. Прощайте, до скораго свиданія! Не забудьте меня.
— О, нѣтъ, — сказалъ Ваня, — я буду пріѣзжать часто, всякій день!
— Да, да!
Она проводила гостей своихъ до передней и, когда дверь захлопнулась за ними, подошла къ Сережѣ.
— Сережа, — сказала она, — я нашла двойникъ Вани. Такой же милый онъ и нѣжный… Но ты, старшій, родной сынъ мой, и я знаю, чувствую все, что ты для меня сдѣлалъ. Не бойся, не опасайся этого новаго моего Вани. Ты, милый, родной сынъ мой!
Ока нѣжно расцѣловала его, ушла и заперлась въ своей спальнѣ.
Съ этихъ поръ жизнь Боръ-Раменскихъ совершенно измѣнилась; Серафима Павловна сдѣлалась веселѣе, смѣялась и разговаривала, какъ не бывало послѣ той тучи, которая, казалось, навсегда омрачила ихъ домъ и семью. Почти всякій день Ваня Долинскій пріѣзжалъ къ Серафимѣ Павловнѣ, которая ожидала его съ нетерпѣніемъ, встрѣчала съ радостью и прощалась съ сожалѣніемъ. Вся чрезмѣрная доброта Вани, его чувствительность, экзальтація, ему прирожденная, выказались въ его отношеніяхъ къ Серафимѣ Павловнѣ. Сперва онъ задался мыслью утѣшить эту несчастную женщину, потерявшую и мужа, и сына, и состояніе. Случайное сходство давало ему поводъ сблизиться съ нею и взять на себя роль сына; онъ не предвидѣлъ, что его поведеніе съ ней, внушенное сперва жалостью, очень скоро сдѣлается влеченіемъ сердца. Дѣйствительно, грація Серафимы Павловны, ея нѣжность, ея доброта и впечатлительность привязали къ ней Ваню Долинскаго. Самые недостатки Серафимы Павловны ему пришлись по сердцу; его вліяніе на нее не имѣло границъ. Если онъ просилъ ее пріѣхать къ нимъ вечеромъ — она непремѣнно отправлялась, если онъ хвалилъ что-либо — хвалила и она, и все, что не нравилось Ванѣ, дѣлалось ей противно. Самые закоренѣлые ея предразсудки стушевывались и исчезали, если Ваня высказывалъ мнѣніе, имъ противоположное. Въ семьѣ Боръ-Раменскихъ Ваня царствовалъ. Серафима Павловна его обожала, и Глаша съ свойственною ей горячностью привязалась къ нему. Чрезмѣрная деликатность, мягкость, нѣжность Вани, его начитанность, поэтическое настроеніе — все это, столь ей несвойственное, нашло дорогу къ ея сердцу. И она безсознательно слушалась Вани, никогда съ нимъ не спорила, и когда онъ просилъ ее о чемъ-либо, тотчасъ соглашалась. Она говорила и Танѣ и Сережѣ, что ей невозможно отказать ни въ чемъ Ванѣ.
— Онъ такъ похожъ и лицомъ и нравомъ на милаго брата! восклицала она.
