– Мало ли чего я хочу, – сказала она. – Разве мне решать? Знаешь, что я подумала, когда прочла тогда твое письмо? Я подумала – мне не для чего себя беречь…
– Отчего же ты так подумала?..
– Ах… и зачем ты спрашиваешь.
Густела темнота. И снег все падал, все падал.
– Лидия. Ты ведь сама понимаешь, что о женитьбе я могу думать лишь как о далеком будущем.
– Да.
– Но ты бы не согласилась на тайную любовь, девочка моя?
Глаза ее блестели в темноте – огромные и полные слез.
– Нет, – сказала она. – Ты бы стал тяготиться мной. Что угодно, только не это! Ты бы тяготился мной!
Белые хлопья танцевали, блестели в столбе света и падали, падали.
Оба опять умолкли.
– Скажи мне. Арвид, – вдруг попросила она, – что справедливо? И что несправедливо?
Он долго думал.
– Не знаю, – потом сказал он. – Сегодня мы тут переводили памфлет «Я обвиняю» – Золя. Сегодня же он выйдет экстренным выпуском. Так вот в этом случае мне понятно, что справедливо и что нет. Но я бы просто не знал, как быть, если б мне поручили объяснять, ну, скажем, школярам на уроке, что такое справедливость и что такое несправедливость вообще…
Она сидела, уткнувшись головой ему в грудь, и плакала, плакала. Она не слушала его. Она тряслась от плача. Потом вдруг высвободилась, встала и вытерла слезы.
Она стояла юная, тоненькая, и траур очень шел к ее светлым волосам.
– Я пойду, – сказала она.
Он тоже поднялся. И сказал после того, как с усилием оторвался от ее рта:
– Ты будешь моим добрым гением, я знаю.
Она надела капор и пальто. Они были совсем мокрые.
– Прощай, – сказала она.
– Свидимся ли?
– Не знаю…
Она взялась за дверную ручку, Арвид повернул ключ в замке.
– Не знаю, – сказала она.
И вдруг обвила руками его шею.
– Дай я скажу тебе что-то на ушко, – шепнула она. И сказала ему в самое ухо:
– Я бы хотела. Но я боюсь.
И, высвободившись, метнулась и коридор.
Однажды апрельским утром Арвид Шернблум получил письмо.
Он тотчас узнал почерк Лидии и нетерпеливо разорвал конверт. В конверте оказался лишь небольшой листок бумаги. С одной стороны она карандашом набросала пейзажик – осенняя равнина, голые ивы, отраженные тихой водой, темное небо, низкие тучи и стая перелетных птиц…
А на оборотной стороне листка, тоже карандашом, было написано:
И больше ни слова.
Что она хотела сказать? Что-то важное. Но что? Догадаться он не мог, а листок сложил и спрятал в записную книжку.
В тот год в самом начале апреля выдались погожие, весенние дни. Чуть подальше, за городом, еще лежали осевшие, серые сугробы, еще была зима, жалкая, старая зима. Но в городе улицы свежо и чисто блестели на солнце, Норстрем сверкал, бурлил и бело пенился, а в Королевском саду предприимчивые итальянцы в потертых пальто торговали воздушными шарами, синими, красными, зелеными, и окончательно верилось, что не на шутку пришла весна.
Однажды около трех часов пополудни Арвид брел по аллее Королевского сада. И вдруг нос к носу столкнулся с Филипом Стилле. Завязался разговор, и они пошли рядом.
– Спасибо тебе за венок, – сказал Стилле. – Очень мило с твоей стороны.
– Ну что ты, какие пустяки…
– Ты все еще учительствуешь?
– Нет, бросил. Ты не слыхал? Я в «Национальбладет».
– Слыхал, но я думал… Что ж, может, такая карьера и лучше.
Они увидели поодаль двоих высокого роста стариков, все расступались, давая им дорогу, и мужчины снимали шляпы. То был король в сопровождении королевского лесничего.
Оба умолкли. Филип Стилле, как видно, принадлежал к числу тех, кто ощущает известную приподнятость духа вблизи королевской особы. Арвиду Шернблуму просто в эту минуту ничего не пришло на ум. Когда король проходил мимо, оба обнажили головы.
– Что пишет тебе твой брат? – спросил Шернблум.
– О, у него там превосходное место, в какой-то крупной фирме. Он вполне обеспечен. И впрочем, – добавил Филип, – отец оставил не такое уж плохое наследство. Он ничего не откладывал, это мы знали, и не делал долгов, это мы знали тоже. Но у него к тому же оказалось небольшое собрание «старых мастеров», по большей части, разумеется, сомнительных или негодных, они достались ему чуть не даром. И вот две вещи проданы за очень хорошую цену на Буковском аукционе. Да еще кое-какие безделки и украшения, всего на восемь тысяч крон. Не так уж много, особенно если делить на троих. Но мы с братом живем своим трудом. А Лидия обеспечена.
Они расстались на углу Арсенальной. Стилле надо было в сторону Эстермальма, Шернблум никуда не торопился, но сказал, что ему пора в газету.
«Лидия обеспечена».
И какая-то странная, какая-то загадочная была у него улыбка, когда он это говорил…
Колокол часовни святого Иакова колотился и звенел. Хоронили старого ростовщика.
