Этот «Джентльмен» очень нравился Вирзинколю. Я садился в сторонке и наслаждался каждым его куплетом, где высмеивались не только ревнивые мужья и неверные жены, но и гласные думы, спавшие на заседаниях, и пекаря, запекавшие гвозди в хлеб. Подобные куплеты считались в то время «политическими». И Хенкин пел:
Но вот однажды Хенкин исполнил один куплет по-новому:
И нагло-самодовольно добавил: «Это я заместо «наоборот» сказал. Не в рифму, зато здорово, а?»
Тут Вирзинколь, то есть я, расхохотался. А за мною — и зал. Тогда я сыграл восторг неописуемый и, задыхаясь от смеха, заковылял за кулисы. И это включили в пьесу.
Был еще номер: «Исполнительница песен тоски и печали». Так назывался модный тогда слащаво-сентиментальный жанр. Пожилую «исполнительницу» талантливо пародировала Ева Яковлевна Милютина. Со слезой в голосе она пела:
И вдруг игриво:
И уходила, приплясывая, кокетливо помахивая ручкой.
Было и цыганское трио, без которого не обходился ни один дивертисмент: певица пела с невероятным надрывом, а по бокам стояли два явно поддельных цыгана с бутафорскими гитарами и зевали, отворачиваясь от зала. Это приводило в бешенство Вирзинколя; он жаловался публике:
— Этот два больван стоит-стоит, нишего не делайт, а жалованье надо платить!..
Так как подлинные номера программы на открытых площадках и в закрытых шантанах не очень отличались от наших пародий и формой, и содержанием, и манерой исполнения, то пьеса имела неожиданно большой успех. Обычно программа шла неделю, а «Сан-Суси» мы играли месяц, да потом я еще написал продолжение — «Бенефис директора варьете», и мы опять долго играли эту пародию.
Огромную пользу мне, начинающему режиссеру, принесла работа с коллективом талантливых актеров. Много-много лет мы встречались с ними в разных городах на постоянной работе, на гастролях, на отдыхе и на всю жизнь остались друзьями, а это не так уж часто бывает!
Сколько будущих мастеров приходило к нам за кулисы, тянулось к веселому искусству! Дирижер Юрий Юрьевич Губарев, Клавдия Михайловна Новикова, Регина Федоровна Лазарева и молодой, красивый, стройный паренек — Лёдя Утесов, уже чувствовавший в себе право шагать в ногу с самыми яркими представителями сценического юмора.
Постоянными гостями на спектаклях и за кулисами были у нас актеры оперного и драматического театров: Виктор Селявин, Тадеуш Орда, Николай Ячменев, Надежда Борская, Иза Кремер и многие другие…
Антрепренер наш, Григорий Розанов, был очень симпатичным человеком и очень неважным актером, но, как в таких случаях бывает, играть очень любил. В сезоне он на это не решался, чтобы не разогнать публику.
Но вот сезон окончился, и окончился хорошо: он заработал — можно и поиграть! И у нас всех настроение приподнятое: осталось сыграть последний спектакль, контрактами на следующий сезон все обеспечены, после спектакля — капустник в Литературно-артистическом клубе.
Однако к концу нашего заключительного спектакля можно было подумать, что «капустник» уже начался! Баскакова, Курихин, Поль уже сыграли свои пьесы, начался последний, надо сказать, глупейший водевиль — «Жених-атлет». Шел он специально для успокоения актерского зуда нашего антрепренера.
Девушка и молодой человек любят друг друга, но ее отец не дает согласия на брак, так как он, любитель спорта, хочет, чтобы зять у него был атлетом. Тогда влюбленный молодой человек, чтобы продемонстрировать свою физическую мощь, приводит профессионального атлета и на глазах у будущего папаши кладет силача на обе лопатки. Отца играл сам хозяин, на роль атлета был приглашен громадный человек Марк Добрынин (будущий ленинградский конферансье), а тщедушного жениха играл Хенкин.
Веселый, подвижной, юркий, Владимир Яковлевич невероятно смешно обыгрывал контраст между своей тщедушностью и массивностью партнера: сидел на нем верхом, бегал между ног, и Розанов не мог сказать ни одной своей реплики — он задыхался от смеха.
И вдруг… задняя дверь в павильоне раскрылась, и на сцену вошел какой-то абсолютно лысый человек с огромной черной бородой, в сюртуке, с букетом в руках… Явление неожиданное, ибо такого персонажа в пьесе нет. Пауза… На миг все смешались на сцене. И тогда вошедший сел за стол и заявил хриплым голосом: «Я — жюри!»