Если в театры после революции устремились рабочие, солдаты, матросы, крестьяне, то в кабачки шла иная, специфическая публика. Как вы помните, я говорил уже, что в балиевской «Летучей мыши» никогда не был, но знаю со слов работавших там актеров, что завсегдатаями у них в театре были гурманы от искусства: актеры, эстетствующие адвокаты и врачи, фабриканты, крупные купцы, люди, не всегда разбиравшиеся в искусстве, но считавшие необходимым быть «в курсе», — люди, более или менее отшлифованные; а во времена нэпа театрики типа «Летучей мыши» заполняли спекулянты и ходатаи по их спекулянтским делам, короче говоря — нэпманы и их сподвижники.
Не зная всего этого, я и попался на марку типа «Летучей мыши». Я должен был вести театр одноактных пьес, а после спектакля в этом же зале конферировать в концерте-кабаре.
Однако очень скоро выяснилось, что никакой «Летучей мышью» и не пахнет: пахло жареным из кухни. По залу шныряли официанты с блюдами, хотя нас заверили раньше, что во время выступлений артистов будет полная тишина. Конечно, соответственно не стесняли себя и посетители — нэпманы. Атмосфера создавалась отвратительная и унизительная.
И вот однажды, когда Виктор Хенкин пел «Песенки шута», по залу пробежал шустрый официант (он, очевидно, подавал особенно заслуженному у официантов нэпману) и поставил поднос с блюдами и бутылками на край сцены…
Взбеленившийся Виктор Яковлевич, который в это время пел песню «Бить в барабан велит король», чисто королевским движением ноги столкнул все это со сцены на пол. И хотя после спектакля нас заверяли, что официант уже уволен, что это случайность, которая не повторится, мы оба в кабаре типа «Летучей мыши» уже не появлялись.
Как-то один из посетителей кабаре бросил мне реплику. Хотя остроумие ее было средне-мануфактурного уровня, тем не менее я ответил. Расфуфыренные дамы, сидевшие за тем же столиком, завизжали от восторга: как же, их, очевидно, признанный остряк вступил в полемику с конферансье! И нэпман распоясался, стал говорить пошлости. Беседовать с ним в таком тоне я, конечно, не собирался и перестал замечать его.
Мне приходилось выступать и перед взыскательными знатоками, и перед пресыщенными снобами, и перед неискушенными матросами и рабочими первых годов революции — всяческую публику я видел и легко разговаривал с ней. Но таких зрителей, нагло-самодовольных и торжествующих, как они думали, свой реванш, я еще не видал. Внезапно разбогатевший хам-нэпман с супругой, да еще за столом, в обстановке, располагающей к амикошонству и бесцеремонности, вызывал чувство брезгливости. И я впервые растерялся.
Как с ними разговаривать, я не знал: они считали себя умнее, остроумнее, находчивее и, главное, богаче любого конферансье, и мои колкости и остроты отскакивали от их толстой кожи, а их остроты были на грани неприличия и за гранью пошлости, они парализовали мой язык, заставляли цепенеть мой мозг. Ежевечерне, прежде чем начать концерт, я долго стоял за занавесом и потом выталкивал себя на просцениум за шиворот. До сих пор я с отвращением вспоминаю этот мучительный период моей театральной жизни.
Однако вернемся к моему столкновению с нэпманом. Хотя я отмалчивался, он не унимался и уже начал вслух критиковать артистов… И вдруг в зале раздался громкий, властный голос, ответивший на очередную нэпмановскую пошлость уничтожающей репликой. Но с нэпмана как с гуся вода… Однако на следующую его «остроту» тот же голос ответил так резко, нарочито грубо, оскорбительно, что мне пришлось вмешаться и разрядить атмосферу шуткой, давшей возможность нэпману ретироваться не очень посрамленным.
Окончился концерт, и за кулисы вошел большой человек с властным, как будто знакомым лицом. Он протянул мне руку.
— Маяковский. Что же вы, Алексеев, с ними, с нэпманами, шуточками да вежливенькими словами разговариваете? Не церемоньтесь! У них шкуры толстые! Бейте их! Уничтожайте словами!
— Владимир Владимирович, они же здесь вроде гостей, а я все-таки вроде хозяина…
— А-а-а-а… Вы хозяин ресторана? Не знал!
— Нет, конечно, но я хозяин концерта, и, если очень обижать их, они больше не придут…
— Ну и пусть сидят дома! Вам-то что? Сами говорите — не хозяин.
Посидел Маяковский, пока я вылезал из фрака; на улицу вышли вместе!
— Ну, заходите ко мне, Алексеев. Запишите телефон и заходите.
— Спасибо. Буду рад и вас видеть у себя.
Мы много раз встречались у него, у меня, у Николая Николаевича Асеева, в нашем клубе…
Все это, само собой разумеется, не дает мне права пытаться связать свое имя с именем Маяковского. Мне хочется сказать только, что выступления Маяковского на эстраде были выступлениями и поэта и конферансье в лучшем смысле этого слова: и когда он читал стихи или доклад, и когда он оппонировал докладчику, он всегда разговаривал с публикой! О его блестящих репликах и ответах-экспромтах много писали, вспоминали и будут вспоминать. Да, он конферировал и не чурался этого слова!