Лаванья, хоть и неисправимо натасканная матерью подозревать мужчин, поскольку они люди неустойчивые, никогда бы не подумала, что закадычный враг Большого взрыва погрузится в мысли о девушке, рожденной после высадки человека на Луну.
В Институте Опарна стала массовым развлечением. Ученые теперь именовали ее прическу «динамической», поскольку она менялась почти ежедневно. Ее длинные юбки в цветочек и облегающие блузки, джинсы в обтяжку и беспринципные сари, которые стенографисты безрадостно объявляли глупостью в такую погоду, покончили с ее почти сложившейся неприметностью, которая ей начала было нравиться. Она это понимала, но больше всего ей хотелось быть дурочкой, шалившей со своим мужчиной.
Ачарья по-прежнему не обращал на нее внимания. Иногда он даже приходил в лабораторию, чтобы и там не обращать на нее внимания. Осматривал оборудование, беседовал с десятком научных помощников, задавал вопросы. Опарна ждала, когда он приблизится и пройдет мимо без единого слова. И тогда она шептала ему: «Можно я позвоню вам, Арвинд?» – или: «Вы сегодня такой неотразимый», или еще что-нибудь. Эта игра продолжалась, дожди превратились во время года, дороги сделались очень черными и чистыми, люди – неспешной процессией зонтиков, воздух – прохладным, успокаивающим. И тут Опарна исчезла.
Она не пришла к нему, а когда он отправился в подвал не обращать на нее внимания, там и следа ее не было. Он прождал до полудня и попросил Айяна позвонить ей.
– Не забудьте сказать, что я звонил исключительно выяснить, есть ли вести от ИОКИ.[19] – Но Айян понимал, что это отчаяние любви. Весь день он набирал ее номер, но слушал лишь длинные гудки. Ачарья перезванивал каждые десять минут и спрашивал: – Где она? – И Айян отвечал:
– Никто не снимает трубку, сэр. – А затем, чтобы досадить ему, добавлял: – Надеюсь, с ней все в порядке.
– Звоните на городской, – повелевал Ачарья.
– У нас нет ее номера, сэр. Я буду дозваниваться.
Ачарья принялся расхаживать по кабинету. Он думал, что она обиделась и рассердилась – и покинула его насовсем. А еще он боялся, что она умерла. Он чувствовал меланхолию дождей, они напомнили об ушедших друзьях, отбывших без единого слова, хотя в остальном это были очень воспитанные люди. Он принялся звонить ей со своего прямого телефона. Мобильного у него не было, иначе он бы даже стерпел идиотизм СМС. Вечер подходил к концу, и он уже почти бредил ею. Он представлял ее с молодым человеком – с каким-нибудь прежним воздыхателем, который вечно за нею ходил, но она им пренебрегала, а теперь ему повезло, потому что он, старый дурак, ее к этому подтолкнул. Он все звонил и звонил ей и сердито ждал, прижимая трубку к уху, слушая ее рингтон: «Детка, дашь обнять тебя?»[20]
Опарна стояла у себя в комнате в двадцати этажах над морем и смотрела в распахнутое окно. Тонкие пурпурные занавески яростно хлопали на ветру. На ней были джинсы и футболка с жизнерадостной амебой. Она держала телефон в руке и улыбалась. При каждом звонке улыбка превращалась в безумный оскал. Она просто яла так весь вечер, пока не стемнело и в громадинах зданий рядом не зажглись миллионы окон. И тогда, будто загадочный знак подан ей был с беззвездного неба, она взяла ключи от машины.
Айян Мани ушел, и приемная пустовала. У него на столе трезвонили осиротевшие телефоны. Опарна на мгновенье замерла перед внутренней дверью, прежде чем открыть ее. Ачарья сидел, уперев локти в стол, положив подбородок в ладони. Когда она вошла и встала посреди комнаты, он не двинулся с места. Она услышала, как дверь за нею захлопнулась.
– Все в порядке, я тут, – сказала она.
– Где вы были? – спокойно спросил он.
Опарна села в кресло напротив его стола и встретилась с ним взглядом.
– Вы на меня сердитесь, Арвинд? – спросила она. – Хотите сделать мне больно?
Они посмотрели друг на друга сквозь тяжесть молчания, которое они оба более-менее поняли как усталое принятие любви.
– Арвинд, я приехала сказать, чтобы вы меня завтра не искали. Меня не будет. А в десять вечера приходите в подвал. Там никого не останется. Только мы с вами. Понимаете, что я говорю?
– Да.
Она оставила на столе голубой конверт. Он был запечатан и надушен.
– Это мои фотографии, – сказала она. – Привезла для вас. Храните их. Не всем мужчинам позволительно видеть меня такой.
Он очень бережно взял конверт, словно это кусок хлеба, утонувший в чае. Открыл второй ящик стола и положил вместе со свежим чтением по меж звездным пылевым скоплениям.
– Завтра в десять, – повторила она и направилась к двери.
Он смотрел ей в спину, на упругость ее плеч, на оттиск бретельки лифчика, натянутой от напряжения, на сочные ягодицы, приподнятые высоким каблуком.
– Вы на меня смотрели? – спросила она в дверях, и лицо ее озарила застенчивая улыбка.
