Пронзительно завизжала резина, машину сразу понесло чуть в сторону, потому что Игорь дернул рулем. Но быстро остановить ее на мокром асфальте не получилось, и, зажмурившись, Игорь почувствовал жесткий удар о капот. Все! Как хотелось думать, что ничего не произошло и все это – лишь дурной сон, наваждение. Но глаза открывать пришлось. И выбираться под дождь из кабины пришлось тоже.
Уже откуда-то сбоку, перепрыгивая через лужи, бежали парень с девушкой. Остановилась встречная машина, и из нее вышел мужчина. Возле тела, лежавшего перед капотом тещиной машины, быстро собрались люди. Откуда их столько в такое время, отстраненно подумал Игорь, глядя на тело пожилого человека. Потом кто-то сказал: «Все, насмерть!»
Хотелось биться головой о столб, о тот же самый капот. И, когда подъехала полицейская машина и Игоря, посадив на заднее сиденье, начали опрашивать, его будто прорвало. Захлебываясь в словах и эмоциях, он стал рассказывать, что так люди не ходят, что старик сам прыгнул на проезжую часть, что это самоубийство какое-то. Тут же всплыло из подсознания умное слово «суицид», и Игорь старательно вворачивал его в каждое предложение. Ведь ночь, дождь, и он ехал, не превышая скорости…
Его всего трясло, и капитан, составлявший протокол, с подозрением поглядывал на глаза Игоря. Не ломает ли его, не наркоман ли он?..
Гуров сидел в своем излюбленном третьем ряду в партере. Как же хорошо, что можно вот так расслабиться, не думая о работе. Не спеша облачиться дома в вечерний костюм, который очень любит Маша, и приехать в театр на премьеру. Приехать с запасом времени, пройтись по фойе, вдохнуть запах театра. А потом – тот самый миг, когда медленно гаснет под потолком огромная люстра и сейчас начнется действо с Машей в главной роли.
Гуров посмотрел на часы. Крячко опоздал к началу, вот нехорошо как! Цветов, что ли, не смог купить? Ну ничего, Станислав никогда не подводит. Мысли о старом друге и неизменном напарнике быстро испарились, Лев сейчас видел только сцену, погружаясь в мир иллюзий и волшебства театральной сцены. А потом вышла Маша со своим монологом, и он вообще перестал думать обо всем, любуясь женой, вслушиваясь в ее голос. Сколько вариантов этого монолога он уже слышал дома, пока Маша репетировала, но сейчас поразился тому, как она читала.
Спектакль был поздний. Начался он в одиннадцать вечера, специально, чтобы дождаться гостей из Питера и из Минска. Прилетел автор пьесы, после спектакля должен был быть банкет. Несчастье случилось в конце первого акта, когда неожиданно на сцене погас свет. По зрительному залу пронесся взволнованный вздох, потом на сцене раздался стук падающей мебели, потом женский вскрик и новый звук, похожий на падение человеческого тела. В зале зашумели с новой силой, но тут со сцены прозвучал властный, сильный голос режиссера, призывавший не волноваться и не паниковать, специалисты со светом сейчас разберутся. Потом он принес извинения, и воцарилась тишина. Гуров посидел несколько минут, затем решительно поднялся и стал пробираться через ряд, задевая чужие колени.
Свет включился, когда он уже шел на ощупь по коридору, ориентируясь по мелькающему свету фонарика и взволнованным голосам.
– Маша! Я как чувствовал! – бросился Лев к жене, сидевшей в кресле в своей гримуборной.
Возле ее вытянутой и уложенной на мягкий пуфик ноги хлопотали гримерша и девушка-костюмер. На лице Марии было написано не столько страдание, сколько огорчение и разочарование. Подруга жены, Виола Палеева, увидев вошедшего Гурова, картинно прижала руки к груди:
– Вот ведь какая досада, Лев Иванович! Надо же было свету погаснуть, когда Машенька спускалась по ступеням. Мария протянула мужу руку, и он, присев рядом с ней, приложил ее пальцы к губам. Посмотрев Марии в глаза, Гуров сразу понял, что она сейчас чувствует. Плакала премьера, к которой Мария Строева так готовилась, в которой она должна была блеснуть во всей своей красе примадонны. Девушки щебетали, что перелома, скорее всего, нет, просто сильный ушиб и растяжение.
В помещение вбежал всклокоченный режиссер. Увидев Гурова, он бросился с извинениями пожимать ему руку, а потом утащил Палееву на сцену заменять Марию Строеву в премьере.
– Машенька, – покачал головой Лев, с грустью глядя на жену, – надо ехать в травмпункт. Ну что делать, бывают в жизни огорчения, но ведь ты у меня сильная и мужественная. Все зрители знают, что это несчастный случай, и будут ждать тебя, ждать с нетерпением. А когда ты снова выйдешь в этом спектакле на сцену, их восторгу не будет предела. Поверь мне.
Мария смотрела на него, слушала его слова, и на душе у нее теплело. Она устало улыбнулась и провела рукой по волосам Гурова.
– Вот за что я люблю вас, мой полковник, так это за то, что вы всегда умеете найти нужные слова. Правда, спасибо тебе! Вези меня в травмпункт, хотя, уверяю тебя, что ничего серьезного с моей ногой не случилось. Видишь как! Премьера – и обязательно интрига!
– А где у нас примадонна?! – послышался с порога громкий веселый голос Крячко.
