Размолвка длилась от силы минуту, но чудилось – вечность. Хотелось Нилу отомстить, да прекрасно понимал, что в своем положении может лишь обороняться. Не ровня они друг другу. Кричать не мог, уж слишком неожиданной стала драка, словно петля давит на шею, заставляя молчать. Зрячий глаз видел с трудом, двоится все, а второй медленно оправлялся от удара. Происходящее как вне времени. Тогда подумал, вправду слепнет, ведь правый глядел так смутно, как через самую грязную линзу. Хотелось разобраться с собой, кричать, как малахольный, мол, мне больно, да продолжал стоять, словно выжидая развития событий. Мамонов от чего-то держался подальше, видать, собирался с силами – морально все еще слаб. Бежать Собакин не был в состоянии, не мог – удар сзади нанесет и поколотит без всякого сострадания.
– Сейчас то я задам трёпку, – совершенно неестественно, будто себе же не верит, Саша пришел в трезвый рассудок после секундного раздумья. – Забью до смерти! – дело жестокое и устрашающее, но не походит на реальную перепалку.
Конечно, чувствовать дыхание смерти пришлось бы в любом случае, вне зависимости от тона речи Мамонова. Спасение явилось так же внезапно. Наконец оставшиеся зрители спохватились, поняли беспомощность исполнителя. Эмоции переполняли, голова кружилась. Сильней всколыхнулась грудь. На подмогу уж бежали двое неизвестных, Нил чувствовал себя маленькой девочкой, раздумывая о том, коим образом стоит вести себя, чтоб не получить еще раз. Туманно казалось все вокруг, как в бреду.
На утро жутко ныла голова, болела снаружи и внутри. Нил смутно помнил, как добрался до дома, откланялся помощникам и отстранился от ожидания Шофранки. Печалился, лежа на кровати, медленно поглаживая ушибленное место. Так и не мог осознать в чем же провинился пред аккомпаниатором. Что случилось не так и вовсе произошло? Одни вопросы.
Глядя на холодный потолок, укутавшись таким же прохладным одеялом, все раздумывал о себе, своем поведении. Впрочем, не ново. Виноватым в чем-либо не считал, а вот на Мамонова очень сердился – поколотил невесть за что, даму посему дождаться не смог. До сих пор крутились в мыслях восторженные «браво!», да «благодарю!». Хорошо все начиналось, даже слишком красиво, дабы так плачевно закончиться. Болван Александр, подумалось Нилу, и потер слипшиеся очи. Никакой смрадной пошлости не было, да и брани меж коллегами тоже. Абсолютное непонимание, что пытался вопящий доказать. Ничего, последние слова останутся за «жертвой», а для того стоит лишь обратиться к высокопоставленным лицам. Негоже самому в этой грязи возиться. Наказание всяко вершить будет, пусть и заочно. Если человек спятил – нужно отвечать.
Повезло зрение не потерять, а то Собакин небесталанный, как сам себя называл, горе настало бы сильное. Отделаться в потасовке синяком – вполне не плохо, только как ныне глядеть будут посетители кабаре? Более того, придет Шофранка к выступлению и увидит пред собой калеку. Нельзя ж показаться пред ней слабым. И чего только вплелась в мысли? Зачастую даже имен не вспоминал, а тут даже тревожится о ней. Или не о ней, а о себе? Ополоумел? Невесть что творится в голове, видать, от удара – твердо решил.
Глядя в белесый потолок, осознавал, что вовсе ничем себя не занимал. Чудовищные затеи заполонили разум, чтобы похуже провернуть с Мамоновым, да как в лучшем виде пристать позднее. Хотя и мир за стенами рушился, внутри он продолжал чувствовать превосходство, власть над небольшой кучкой людей, с коей он решил придумать что-то занятное. Эта страсть была губительной, но оставить ее не мог. Люди боялись за семьи, покидали в спешке родину, иные не пускали детей на прогулку, а кто другой, как мы уже смогли убедиться, шли на фронт – Нилу ж хоть бы что. Когда настало военное время, в ту страшную дату первого апреля 1914, нарастали волнительные настроения в народе, кои коснулись и Собакина, но покуда на улицах мирного города еще не стреляют – почти позабыл о страхах. Вспоминал он, в общем-то, о положении страны на вечерах, подобных разговору с фляжником, из сводках новостей и в редких разговорах с родственниками, но не больше.
