Когда гадаешь на картах — посматривай по сторонам! Охотники за магами и колдунами не спят, и горе тому, кто попадется на «горячем»! Тогда придется выбирать: эшафот или служение Ордену, стоящему на границе зла и добра, света и тьмы. И еще неизвестно, какая дорога лучше. Оказавшись мелкой фигурой на огромном поле, где каждый преследует свои цели, герой борется не только за свою жизнь, но и за обретенную любовь. Но важно не только приобрести — важно защитить то, что дорого и ценно в жизни.
Мысли скачут нескончаемым табуном по заснеженному полю памяти, взбивая копытами застарелый наст, спотыкаются, падают, ломаются на тысячи мелких зеркальных осколков и, рассыпаясь изящными бликами, медленно оседают на взрыхленное месиво. А в разбитых осколках — вся моя жизнь, все то, что пережил, о чем мечтал, о чем обязан был знать и сделать, о чем подозревал, догадывался, но так и не решился воплотить в реальность…
Я ползаю на коленях и трясущимися руками разгребаю рыхлую массу снега, доставая каждый осколок, вглядываюсь в отражение, и силой воли складываю мозаику.
Неужели я настолько беспамятен, что не могу понять, что означает застарелый запах плесени, этот воздух, прокисший духом немытых тел, чад почти погасшего костра, бред умирающих людей, гулкое эхо голосов, вязнущих в паутине подземных тоннелей?
— Философ, очнись, — кто-то толкнул меня в плечо, — сейчас не время уходить в себя.
Я узнал этот голос. Он привел меня в чувство. Хоть на этом спасибо. Шип — мой старый друг. Он глядит на меня голодными глазами, впалые щеки горят нездоровым румянцем. Даже при тусклом освещении я вижу его состояние. Одежда Шипа висит лохмотьями, кое-где проступает кровь. В руке он держит блестящий в отсветах костра меч.
— Что сейчас? — спросил я, привалившись к холодному камню спиной. — Ночь? Утро?
— Утро. Я проверил посты. Люди вымотаны. Еще два-три дня — и мы не в состоянии будем отбить атаки хессов. И я не уверен, что они не попытаются прорваться вовнутрь.
— Не паникуй, — устало пробормотал я. Спорить с ним я не хотел, оберегая последние силы. Вот уже две недели мы заперты злобными хессами — полузверями-полулюдьми — в одной из многочисленных пещер горной гряды, которую все называют Драконьими Зубами. Авантюрный поход в неизведанные земли закончился плачевно. Из ста человек в отряде осталось всего пятнадцать, да и тех хессы загнали в нору, где и заморят голодом. Самое лучшее средство, если хочешь сберечь живую силу.
Впору скрипеть зубами по потерянным возможностям. Я и Шип не должны были быть здесь. Многие наши друзья, может быть, спешат к нам на помощь, но успеют ли они? Где Поэт? Где Егерь?
Я снова проваливаюсь в реальность прошлых событий, где все перемешано в странном порядке. Я пытаюсь сложить свою мозаику…
Мое появление на свет было окутано тайной, обернутой в три слоя еще более загадочными обстоятельствами, а сверху приправлено оберегами и досужими вымыслами. То, что витало вокруг меня, касалось меня же меньше всего, потому что об этом мало кто говорил — с людьми я виделся редко. Нас знали как самых одиозных отшельников, и слухи ползли один краше другого. А я и не настаивал на рассеивании тумана вокруг моей персоны. Всю заботу брала на себя старуха со странным именем Брюнхильда. Почему-то все, кто ее знал, считали ее ведьмой, и видимо, не без причины. А она никого не разочаровывала на сей счет. Мните себе сколько угодно, пока это не грозит лично мне — такой девиз старухи удовлетворял нас обоих, отшельников из лесов.
Сколько я себя помню, мы почти безвылазно жили в старой избушке, срубленной из крепкой и не гниющей лиственницы, а само жилье находилось на дне глубокого ущелья Андальских гор. Редкие и короткие по времени походы в близлежащий город — Таланну — не давали мне повода заводить близкие знакомства, требующие постоянных исследований твоей личности. Мы покупали себе самое необходимое для отшельнического житья, узнавали последние новости и прятались обратно в гущу лесов.
Старуха меня не баловала. Как только я начал осознавать мир вокруг себя, она вдруг забеспокоилась и принялась учить меня жить и познавать происходящее, выискивать главное из незначительного, сливаться с природой в трепетном экстазе, гармонировать со зверьем, пропуская сквозь себя живительные потоки Космоса, и, чего мне не очень хотелось — познавать людей. Все же, отдавая долг Брюнхильде, героически взвалившей на себя такую ношу как мое воспитание, пришлось строить свои отношения с людьми, потому что я сам, сказала ведьма, есть человек, а никак не зверь. Я убегал в таежные дебри, осатаневший от нравоучений, но, понимая правоту старухи, возвращался домой после трех-четырех дней отлучки.
Когда мне исполнилось пятнадцать лет, старая карга поманила меня пальцем и «обрадовала»:
— Пора тебе уходить к людям. Я приготовила лошадь, на которой ты завтра утром поедешь в Таланну.
— Зачем? Чего я там забыл? — в моей голове не укладывался тот факт, что Брюнхильда отпускает меня одного в большой город, неизвестно для чего. Что-то темнит старуха. — Ты в своем уме?
— В Таланне поступишь в университет. Пора вложить в твою пустую голову что-то ценное, — упрямо гнула свою линию Брюнхильда.
