Не отводящий глаз от хористки с иконой Богородицы, Павлов реагирует на предложение очень странно. Услышав мой голос, он нервно скользит по мне взглядом, после чего, не издав ни звука, разворачивается и уходит, как я понимаю, прочь из собора. Я остаюсь в недоумении относительно мотива его поступка, хотя считаю себя неплохим физиономистом.
Поскольку я так и не нашел, кому отдать фонарь, то обращаюсь к человеку, с которым Павлов перебросился парой фраз перед тем, как я подошел:
- А вы, не желаете?
Свита Фетисова, за исключением невзрачной девушки в последнем ряду, смотрит на меня так, будто я предложил что-то неприличное. Но как раз мнение советников не интересует главу района. Он склоняет голову так, словно не хочет, чтобы кто-то заметил это движение, и смотрит боковым зрением на невзрачную девушку, ища ее одобрения. Она стеснительно улыбается ему уголками губ, и он тотчас берет у меня фонарь.
Я оборачиваюсь, и вижу неодобрительный взгляд Кости. Хочу шепотом спросить у него, в чем дело, но тут дверь алтаря открывается, и из алтаря выходят о. Мефодий с гостями.
Настоятель остается на солее, а губернатор и Каганович направляются к выходу. Заодно с ними, тянется и большая часть народа. Хор по знаку настоятеля, чтобы как-то скрасить возникшую неловкость, связанную с тем, что люди покидают храм без благословления священника, поет праздничные тропари. Губернатор и новый градоначальник, предположив, что их чествуют на прощанье, машут руками, словно после митинга прощаются с избирателями.
Храм становится полупустым, что вызывает, с одной стороны, грусть, а с другой - сам не знаю, почему, облегчение. У настоятеля, как мне кажется, тоже камень с души свалился. Однако это не мешает ему раздраженно спросить:
- Кто Фетисову фонарь дал?
- Я, батюшка! А что? - спрашиваю я, опять почувствовав себя виноватым.
- Да ты хоть знаешь, кто он? - крайне недовольный, говорит о. Мефодий, благо, за еще продолжающимся пением хора, его, кроме меня, никому не слышно, - это же у нас главный колдун и погубитель человеческих душ! Запретить ему ходить в храм я не могу, а вот участвовать в церковных мероприятиях, ни в коем разе не дозволяю! Иди, отними у него фонарь, скажи, что ошибся, сам пойдешь!
Фетисов, судя по выражению его лица, знал, что так и будет. Когда я подхожу к нему, он без каких-либо слов с моей стороны, протягивает мне фонарь. Однако я замечаю странную вещь: в глубине души он сожалеет, и в нем, по, казалось бы, такому пустячному поводу, вспыхивает внутренняя борьба. Еще больше меня удивляет, что глава района опять, стараясь не афишировать, смотрит на "невзрачную" девушку.
Впрочем, через секунду Фетисов перестает меня волновать: начинается крестный ход. Я на ходу открываю задвижку фонаре, чтобы зажечь его зажигалкой, но внезапно рядом со мной, напугав меня, возникает алтарник. Вздрогнув, я интересуюсь у него:
- Сергей Алексеевич, ты как та потусторонняя сила, о которой в храме непринято вспоминать. Каким образом ты перемещаешься?
- За всеми глаз да глаз нужен, вот и приходится чудеса показывать! - отвечает он, и спрашивает, - ты почему зажигалку в руке держишь?
- А зажигалка чем тебе не угодила? - со вздохом спрашиваю я.
- Ею не благоговейно фонарь зажигать! - погрозив пальцем, говорит он, и подает с подсвечника горящую свечу, - наќ-ка, зажги ею, так будет лучше!
По исполнении я закрываю фонарь и собираюсь вернуть свечу Сергею Алексеевичу, но обнаруживаю, что он исчез, а вместо него позади меня идет настоятель. Растерявшись, я гашу свечу и засовываю ее в тот карман Женькиных брюк, где и так уже много стеарина.
- Ты чем там занимаешься? - недовольно шепчет мне в спину о. Мефодий, - тебе на пятки наступают, поспешай!
Выйдя из собора первым, я имею возможность по достоинству оценить солнечный день, и необыкновенно красивый вид с соборной горы на Серпухов. Кроме того, на свежем воздухе мне становится значительно легче. Находясь в храме, я постоянно думал о том, что необходимо молится об упокоении брата, но не мог себя заставить: мучили спазмы и дыхание перехватывало. А теперь понял, почему - не могу привыкнуть к мысли, что больше не увижу Женю.
Неожиданно я думаю, что исполнение мною пономарских обязанностей дает то, что люди на меня смотрят так же, как и на брата, и он продолжает жить, но уже в моем служении церкви. Ведь не зря верующие говорят: у Бога не мертвых, у него все живы.
- Да когда же ты проснешься, - слышу я стон настоятеля в свой адрес, - иди уже! - я озираюсь, понимаю, что опять задерживаю всех, и двигаюсь вперед.
Крестный ход сопровождается беспрерывным потоком настоятельской речи:
