Все началось с прихода следователя в Бутырку.
Корпусный шарахнул дубиной в дверь камеры и прокричал: «Ханжин слегка!» Это означало, что выводят куда- то в пределах тюрьмы. Когда вывозили, то говорили «по сезону».
Часы показывали около одиннадцати утра.
Всю ночь мы шмалили анашу и улеглись только после утренней проверки. Полусонный, побрел с вертухаем в следственный корпус.
В кабинете- невысокий мужиченка лет тридцати пяти, чернявенький, с уголечками мелких, как у рыбки гуппи, глазенок. Безвозрастный костюмчик, синяя шерстяная жилеточка, туфли со стоптанными каблуками. На руках шелуха- псориаз.
— Я Ваш новый следователь, — прочмокал чернявенький и уселся за стол.
Это был уже четвертый следователь. Не могу сказать, отчего они так часто менялись. Может характерами с подследственным не сходились. Но этот, с чешуей на граблях, тоже особого расположения не вызывал. Впрочем, мне было не о чем.
— Давайте проясним некоторые моменты Вашего дела, — продолжил чешуйчатый, и принялся выкладывать из портфеля (тогда еще пускали с портфелями) так опостылевшие мне за полтора следственных года папки с бумагами.
Он не начал, а я уже устал.
— Нечего прояснять, — ответил я, — Мне и так все ясно.
— Мне не ясно! — попытался утвердиться следователь.
— Так это Ваши проблемы, гражданин начальник…
Гуппиглазый выскочил из-за стола и заметался из угла в угол, бросая на меня многозначительные, как ему казалось, взоры. Походит- походит, пульнет глазенками, снова ходит.
От этого шастянья начала болеть голова. Говорю ему:
— Конвой вызовите, пойду я…
И тут он заявляет… Хотелось бы воспроизвести дословно эту драматическую арию, но запамятовал. Короче, он подбоченился буквой Фэ, напрягся как- то и уведомил меня, что я- это воплощенное зло. А он, чешуйчатый, благородный борец со вселенским злом, так и сказал «со вселенским», со мной то есть.
Да, видно микроскопических иерархий я демон, раз со мной такого прыща бороться прислали. Даже огорчился чуть и зевнул.
— Пошел ты, — говорю ему, — на хер. Санитар, бля, Солнечной системы.
Рванулся ассенизатор к столу, бумажками зашуршал, руки трясуться, с бодуна стало быть.
— Я раппорт составлю! За оскорбление при исполнении! В карцерах у меня сгниешь!
Нацарапал там что- то… Я еще подумал тогда, что странный он какой- то способ избрал борьбы со вселенским мраком — раппорт.
Когда меня корпусный назад отводил, то обменял мне эту бумаженцию на блок «Мальборо- лайтс». Сигареты ему я уже в кормушку отдал. Заодно и насчет водочки договорились.
Поспал.
Проснулся.
Курнули.
Кирнули.
Снова курнули.
И потянуло на литературные упражнения…
Тогда- то я и составил три письма к следователю, в которых последовательно и доходчиво истолковал, почему он, чешуйчатый, черту душу заложил и при каких обстоятельствах эта закладка произошла. Заодно посоветовал чешую церковным маслом смазывать- пройдет. Три письма, листов по пять в каждом. И направил их официально, через спецчасть.
Поскольку письма оказались зарегистрированными, то следователю ничего не оставалось, как подшить их к делу.
С тех пор этого «борца со мной» я больше не видел. Ознакомление с материалами дела проводил уже пятый по счету пинкертон- престарелый дядечка с добрейшими глазами и с усами как у Вилли Токарева.
От ознакомления и от подписи я отказался.
— Ну и с богом, — ласково сказал Вилли.
И направил дело в прокуратуру.
Прокуратура- в суд.
Суд.
Не могу вспомнить, присутствовал ли Дима Файнштейн на том первом заседании… Он приходил, точно, в пальто, с гитарой, но в тот ли раз? Впрочем, заседание оказалось недолгим.
Ослепительная дама с проседью- судья- прошелестев мантией, воссела на троне, отработанным движением придвинула к себе тома обвинения, мгновенно отыскала нужное и поставленным голосом произнесла:
— Подсудимый, вот здесь письма… Вы это серьезно?
— Вполне.
— Объявляю перерыв на тридцать минут.
Ровно через тридцать минут меня вернули в зал, где матрона в антрацитовой мантии зачитала постановление о направлении меня в стационарное обследование в институт судебной психиатрии имени В. П. Сербского.
Сроков ограничения следствия в ту романтическую пору еще не существовало, поэтому каратели никуда не спешили. В течении пяти бутырских месяцев я ожидал отправки в Институт, или на «Серпы», как принято было именовать данное учреждение в приличном камерном обществе. За этот период произошло множество интереснейших событий: конфликт с грузинскими ворами, трехмесячный первитиновый марафон, воровские «кресты» (при встрече — мочить!), героиновое примирение с ворами, странная будто- бы насильственная смерть одного мудака (чуть не обвинили), конфликт с операми (за то же, за что и с ворами), примирение с операми (1000 $ и часы Tissot), два героиновых передоза, голодовка и освобождение Лени Мотыля- но обо всем этом, если не сломают руки, напишу как- нибудь позже.
И, наконец, в три часа ночи: «Ханжин, с вещами!»
Сборная камера на первом этаже Централа.
Все дураки уже в сборе- восемь харь, моя- девятая.
