Эти годы — годы зрелости писателя.
Но Франк настолько полно воссоздал облик своего героя, что добавить нам остается совсем немного.
Попробуем бегло проследить, что же произошло в жизни Сервантеса с того дня, как мы оставили его, простившись с книгой Бруно Франка.
Осень 1604 года застает Сервантеса в Вальядолиде. После многих лет странствий он, наконец, обосновался прочно, а с ним — его дочь, сестры Андреа и Магдалена, и племянница Констанса де Овандо.
Древний Вальядолид три года назад стал столицей обширного государства, и теперь в резиденцию молодого короля и герцога Лерме отовсюду стекались и гранды и поэты. Но город, как и прежде, поражал своей запущенностью и грязью. Уголок, куда судьба загнала Сервантеса, добросовестно поддерживал эту издавнюю худую славу.
Две убогие комнатушки в доходном доме оптового торговца мясом, на выезде из города. Не лучшее жилище для человека, который готовится изумить мир. Одна из комнат — полутемная кухня с окном на крыши соседних пристроек. Здесь «святая святых» женщин. Ему — другая, тоже маленькая. Но и в ней Сервантес редко бывает один. Женщины шьют, а в кухне не повернешься…
Между тем случаются выгодные заказы. Когда год назад приехал из Алжира маркиз Вильяфранк — он заказал семье Сервантеса парадный Мундир. Но это Случай — вечно «сопротивляющийся Случай», как говорил Сервантес.
Сам он явился в Вальядолид в вытертом плаще, и камзол его удивлял разнообразием пуговиц. Не радовали глаз и башмаки. А черные чулки? С великою небрежностью они были заштопаны зеленым шелком. Впрочем, теперь все это волновало Сервантеса еще менее, чем когда бы то ни было. Наконец-то Жар-птица Случай — в этом он уже не сомневался — был у него в руках.
Днем Сервантеса одолевали хлопоты: он выполнял поручения то одного, то другого магната; как-то даже вел счета маленькой швейной мастерской. Но вечером, еще подымаясь по ветхим ступеням к себе наверх, он уже радостно ощущал: сейчас за порогом начнется главное… Теперь и прошлое, и настоящее, и будущее, все было заключено только в одном — в его книге.
Но еще так много предстояло забот. Прежде всего следовало написать «Пролог».
Взять и выложить все, что хотел бы поведать миру? Такое может присниться разве во сне. Это потом историки подсчитают, что всего за пять лет, с 1603 по 1607, было сожжено 400 человек, а 160 сожжены «в изображении», а 2 880 приговорены к другим наказаниям. Ему не нужно знать этих цифр. Он знает, что такое инквизиция: малейшая оплошность — и пр-гибло все.
Довольно и того, что, если разобраться, он выступает против литературы, взращенной инквизицией и абсолютизмом, — фальшивой литературы, воспевающей фальшивое могущество. Но об этом он писать, конечно, не будет. Пусть неугомонные мысли пребывают пока под спудом. Однако пустозвонство, никчемность, условность рыцарских романов он начнет обличать уже в «Прологе». Здесь он не станет мистифицировать читателя. Пусть читатель сразу почувствует, что роман насквозь полемичен.
Принято произведение предварять бесчисленным множеством сонетов, эпиграмм, хвалебных стихов — он не \сделает этого.
Еще менее увлекает его мысль подзанять эрудиции у классиков. Пусть не ждут читатели ни примечаний в конце, ни выносок на полях. И чтобы не надеялись их увидеть, он так и напишет:
«…Не имея понятия, каким авторам я следовал в этой книге, я не могу предпослать ей, по заведенному обычаю, хотя бы список имен в алфавитном порядке — список, где непременно значились бы и Аристотель, и Ксенофонт, даже Зоил и Зевксис, несмотря на то, что один из них был просто ругатель, а другой художник».
Вероятно, читатель будет разочарован. Так он даст ему точный рецепт всей этой «учености», которая приводит в такой восторг публику, а авторам позволяет прослыть образованными и начитанными. Здесь он пустит в ход иронию — всю иронию, на которую способен.
Ну, допустим, кто-то хочет представиться человеком, разбирающимся в науках. Что ж, достаточно упомянуть, к примеру, реку Тахо. И тут же будет возможность дать сноску: «Река Тахо названа так по имени одного из королей всех Испаний; берет начало там-то и, омывая стены славного города Лиссабона, впадает в море-океан». Если покажется этого мало, то можно прибавить: «Существует предположение, что на дне ее имеется золотой песок», — и так далее.
Еще предпочтительнее внести в текст латинские поговорки и пословицы — из какого-нибудь тома, лежащего под рукой. И вас превознесут как отменного грамматика. А это уже почти известность…
Еще лучше выбрать удачную цитату из священного писания: тут уж он непременно подпустит яду. Это тем, кто ухитряется угодить и публике и Тридентскому собору. О них он напишет что-нибудь вроде: эти «мастера по части соблюдения приличий на одной странице изобразят вам беспутного повесу, а на другой преподнесут куцую проповедь в христианском духе».
А теперь, наконец, о последнем — о списке авторов в конце книги. Это совсем несложное дело, и его он тоже разъяснит читателю. Нужно немного — отыскать книгу, где список самый полный, и перенести в свою.
