Мона, потеряв только что родившегося ребенка, решила утопиться. Она поехала на Оку и с моста прыгнула в реку. Открыв под водой глаза, Мона увидела… мужчину с металлическим кофром в руке. Очнулась она в больнице. Оказывается, когда ее вытащили из воды, в руках Мона крепко сжимала металлический кофр. С этой минуты она стала объектом пристального внимания органов. Сказав в милиции, что кофр принадлежит ей, она едет по адресу, указанному на конверте, найденном внутри кофра. В шикарном коттедже она обнаруживает двух маленьких голодных детей и подростка Колю, который утверждает, что это дом его дяди и что, приехав, он нашел в нем трупы дяди и его жены. Пока он бегал звонить родителям, трупы исчезли. Мона и Коля остаются в доме. Каждый пребывает в своем аду. Но они и не подозревают, что самое страшное и невероятное в их жизни только начинается…
Одна молодая женщина, выйдя из родильного дома номер двадцать пять, решила покончить с собой. Она вдохнула глубоко, до головокружения, гулявший между деревьями в сквере прохладный мокрый ветер и осмотрелась на Ленинском проспекте. Ленинский проспект ей не понравился. Женщина поморщилась и поехала на троллейбусе до метро. Внутренняя опустошенность, которая, собственно, и толкала ее к смерти, не давала ей отвлечься чужой жизнью в толчее подземки, а высокая температура (молоко прибыло!) держала тело в наркотическом возбуждении и уже почти потусторонней отрешенности.
Оказавшись на Курском вокзале, женщина посетила салон-парикмахерскую (все в зеленых тонах — занавески, искусственная кожа кресел и рабочие нейлоновые фартуки), где потребовала остричь ее наголо, а на тонкие слабые пальцы поверх узких, коротко остриженных ногтей наклеить длинные и острые. “Наклеить намертво”, — попросила она и грустно усмехнулась сама себе. Ничему не удивляясь и не задавая вопросов, мастера в парикмахерской делали свое дело, только один перед стрижкой поинтересовался, не оставить ли на голове несколько полос из короткого ежика, а девушка, делавшая маникюр, предложила оформить каждый наклеенный ноготь в стиле ранних постмодернистов и еще добавить блестки. Женщина выложила из карманов куртки все свои деньги, выгребла мелочь, и этого хватило и на пять полос вдоль головы — от лба к затылку, и на художественное оформление искусственных ногтей.
Уходя из салона, женщина задержалась и несколько минут разглядывала на полу свои волосы, потом присела и погладила блестящий черный мех.
— У вас проявилась дивная лепка черепа, — утешил ее парикмахер.
И тогда женщина взглянула на себя в зеркало.
В любой другой день ее бы отнесло в сторону от этого изображения мученически глазастой идиотки с полуоткрытым ртом. Полоски темного ежика на белесой обритой коже притягивали зрачки, как пятно застывшего у разоренной помойки скунса.
Полосатый скунс на зеленом американском газоне. А лицо с полыхающими жаром скулами вполне сойдет за разоренную помойку.
— Спасибо, мне нравится, — сказала женщина.
И пошла в туалет.
Странно, но новые ногти почти не мешали, звонкие струйки молока били в белый фаянс раковины и звенели по-разному крошечными колокольчиками. Болели соски. Болела промежность (три шва), промокли чашечки бюстгальтера, и очень хотелось спать.
Женщина решила уехать подальше, туда, где есть вода и деревья, рождающие свежий ветер. И заодно — выспаться в электричке.
Она проснулась на какой-то большой станции, потянулась и осмотрела платформу. На другой ее стороне стоял пассажирский поезд. У вагонов — суровые проводницы, на окнах — занавески, у занавесок — бутылки, чужие лица, еще не успевшие стереть с себя Москву, и кое-где — пойманным солнцем — букетики мимоз в стаканах.
Женщина вышла из электрички, прочла на ее первом вагоне короткую надпись “Тула”, прошла вдоль поезда и задержалась у окна купейного вагона. С той стороны расплющивалось щекой женское лицо, рядом с ним плыли по стеклу, от лица вниз, растопыренные ладони, закрывая весь мир сложным переплетением чужой судьбы на розовых влажных внутренностях. Мужчина не был виден совсем, но страсть, толчками сзади прижимающая лицо незнакомой женщины к стеклу, заставляющая сползать ее влипшие ладони вниз, была слышна и сквозь окно. Женщина на платформе улыбнулась (впервые за последние шесть дней), растопырила ладонь и приложила к подушечкам незнакомки за стеклом вагона свои — влажные и горячие. Сразу стало стыдно, как будто она украла чужой сгусток жизни и чужие отпечатки. Поезд неслышно тронулся, женщина прошла несколько шагов рядом, не отводя глаз от прижатых к стеклу пальцев незнакомки, а на каждом — свой разрез домика улитки, закручивающийся в центре. На левом указательном шрам, словно разрез панциря — хрупкий и прозрачный — нечаянно сломали и заклеили.
Поезд ушел.
Потянулись в электричку курившие на платформе мужчины. И женщина вернулась в свой вагон, и жалостливая старушка, всю дорогу не сводившая глаз с ее головы, подвинулась, пропуская к окну, и спросила: “Девочка, хочешь есть?” — и протянула половину булки.
Женщина тоскливо осмотрелась. Спрятала руки в рукава, набросила на голову капюшон и не подпустила слезы к глазам. Электричка набирала ход, была уже объявлена станция “Ока”, а она все думала
О женщине из поезда и почему-то была уверена, что женщина не знает мужчину, который просто подошел и пристроился сзади, и та, совсем другая, прекрасная и свободная, спокойно отдалась чужой страсти, не поворачиваясь к нему и не обращая внимания на стоянку поезда и на мир за окном. Ей нравилось думать о незнакомке, эти мысли не отвлекали от смерти, а просто придавали солнечному дню легкий оттенок прощания.
“Следующая станция — “107-й километр”.