Николай взял стопку, выпил двумя крупными глотками. Пока пил, сторож сунул ему в руку кусок хлеба и ломтик холодного сала.
— Спасибо! Большое спасибо...
Морщась и тряся головой, старик тоже выпил. Провел ребром ладони по серым, прокуренным усам и понюхал хлеб.
Остатки водки и закуски он спрятал в бездонном кармане шубы.
— А это, — он постучал ладонью по боку, где находился карман, — поднимем за Новый год. Еще хватит по одной.
— Нет, отец, с меня достаточно. Спасибо и на этом. Пойду, а то жена заждалась. Одну оставил на вокзале.
Артельный по своей натуре, дед не хотел встречать Новый год в одиночестве. Да и незнакомец показался ему человеком, располагающим к себе, душевным.
— Нет, дорогой, уж если вместе со старым годом прощались, то давай вместе и новый встретим. А то обидишь старика. Сколько там накачало на твоих серебряных?
Николай взглянул на часы:
— Без двух минут двенадцать.
— Самый раз.
Старик был настойчив. Пришлось выпить по второй: за счастье в новом году. А когда пустая четвертинка потонула в кармане шубы, дед достал пачку дешевых папирос:
— Закурим!
— Спасибо, не хочу.
Сторож закурил. Пуская голубоватый дымок, он проговорил:
— Вот теперь можешь спешить к жене. Целый год не виделись. Расстались в одном, а встретитесь в другом году. — Показывая свои прокуренные, желтые зубы, старик залился добродушным смешком.
Николай долго жал огрубевшую руку сторожа и, глядя в его серые открытые глаза, думал: «Вот она, святая простота. Все нараспашку, никакой хитрости, последний сухарь пополам». Поблагодарил за угощение, пожелал здоровья и счастья в новом году. И пошел от елки. Долго еще он спиной чувствовал на себе взгляд старика.
Улицы были почти пустынны. Зато там, в домах, за освещенными окнами, в теплых квартирах, кипела жизнь. Николай шел, не зная куда. Нигде его не ждали. Вдруг рядом с воображаемыми парами танцующих он представил себе сжавшуюся фигурку незнакомой девушки. Она сидела на скамейке и замерзала... «Ее нужно спасти!» — мелькнуло в голове Николая, и он свернул к Марсову полю. Через несколько минут он оказался около гранитных глыб братских могил. Девушка сидела все на той же скамейке и в той же позе. Николай даже обрадовался, что она не ушла, что у него есть возможность помочь чужому горю. Теперь он не раздумывал, как отнесется она, если он заговорит с ней. Молча сел на край скамейки и закурил.
Запрокинув голову, девушка тихо всхлипывала. Ее приглушенные рыдания болезненно отдавались в душе Николая.
— Я прошу прощения... — Голос Николая дрогнул. — Мне кажется, у вас несчастье. Может быть, я могу помочь?
Рыдания усилились, стали горше. Николай подвинулся ближе к девушке, слегка коснулся ее плеча:
— Что случилось? Ведь так можно простудиться! Вы очень давно сидите на морозе, вам нужно идти домой.
Девушка по-детски горько всхлипывала. Ее плечи судорожно вздрагивали, по щекам двумя струйками текли слезы.
Николаю хотелось по-братски пожалеть, утешить добрыми словами плачущую. Только теперь обратил он внимание на ее старенький, вытертый воротник из грубой цигейки, который был неуклюже пришит к коротенькому, почти детскому пальтецу, еле достающему до колен. Пушистые ресницы девушки при каждом всхлипывании вздрагивали и темными подковами-метелками ложились на нижние веки. Были секунды, когда Николаю казалось, что она спит.
— Почему вы здесь в Новый год?
Сквозь всхлипы девушка проговорила:
— Оставьте меня...
Ответ еще больше озадачил Николая.
— Ведь вы замерзнете. Что случилось?
Продолжая всхлипывать, девушка ответила:
— Мама...
— Что с ней?
— Умерла...
Девушка закусила губу и изо всех сил крепилась, чтоб снова не разрыдаться.
— Когда умерла мама?
— Неделю назад.
Николай хотел сказать что-то утешительное, от чего собеседнице стало бы легче, но, как на грех, на ум ничего не приходило.
— Вы хоронили ее?
— Нет... Мне только сегодня об этом сообщили.
— Откуда вы сами?
— Из деревни...
Разговор походил на допрос. Николай это чувствовал, но что было делать, если он с трудом добивался даже таких скупых ответов.
— А здесь, в Ленинграде, что делаете?
— Учусь.
— Где?
— В институте.
— Живете в общежитии?
Девушка не ответила.
Такое же щемящее чувство жалости Николай испытывал в сорок первом году, при отступлении, когда видел, как плачут испуганные, оставленные на произвол врага люди, которых ждала неволя. Видел, а помочь ничем не мог, и от этой беспомощности еще тяжелее становилось на душе.
— Пойдемте, я провожу вас до общежития. Вы можете простудиться и заболеть.
— Я... не из общежития.
— А где вы живете?
— У тети. Она уехала на праздник в Москву.
— Как вас зовут?
— Наталка.
— Вы остались одни?
— Да.
Николай поднялся со скамейки, твердо взял девушку за руку и помог ей встать на ноги.
— Вставайте... Вы же совсем закоченели! Где вы живете?
— На Васильевском острове.
Боль, которая всего лишь полчаса назад не давала Николаю покоя, начинала утихать.
— Что же вы стоите? Пойдемте.
Девушка сделала шаг и чуть не упала. Николай успел подхватить ее.
— Что с вами? Вы больны?
— Ноги... Что-то ноги не чувствуют... — тихо простонала она.
