Песня, в которой переплетались два мотива: колыбельное убаюкивание родного города и прощальная тоска, обращенная к любимой, растрогала и мать. Она лежала за своей ширмой и глотала слезы. Песня будила в ее сердце те же чувства, которыми была переполнена душа сына.
То, что предстало воображению Николая на этот раз, защемило его сердце особенно больно. Красивый балкон с чугунными узорчатыми перилами обвит плющом. Сквозь него на лицо Наташи пятнами падает лунный свет. Завернувшись в клетчатое одеяло, она сидит в кресле и, не мигая, рассеянным взглядом смотрит в темноту ночи.
Долго еще стоял у окна Николай и смотрел на уснувшую Москву. Не спала и мать. Поворачиваясь с боку на бок, она тяжело вздыхала и уснула только на заре.
Такое уж сердце матери — горе сына в нем отдается эхом.
42
Елена Прохоровна вышла на балкон. Любуясь толстым загорелым карапузом, который возился в песке, она вдруг заметила, как, скользя взглядом по окнам второго этажа, двориком медленно шла молодая цыганка.
— Смотри, смотри, Наташенька, какая красавица! Какое удивительное лицо! А костюм, костюм!
Наташа вышла на балкон в то время, когда цыганка поравнялась с окнами их квартиры. Глаза цыганки вспыхнули тем особенным зеленоватым блеском, который в них засветился, когда Ленчик пообещал ей часы. Напротив окон Луговых цыганка остановилась.
— Зря мать не слушаешь, красавица, — таинственно заговорила она. — Мать всем сердцем добра желает. Сердце матери, как колода карт сербиянки, никогда не обманет.
Наташа смутилась и повернулась к матери:
— О чем это она?
— Чего отворачиваешься? Смотри мне в глаза, всю правду скажу. Я не цыганка, я сербиянка. Сохнет твое сердце по червонному королю, да мать стоит на твоем пути. — Не обращая внимания на подошедшую дворничиху, цыганка продолжала: — Секрет твоей жизни в глазах твоих спрятан. Не все его видят, красавица, сама ты не знаешь себя. А год этот в жизни твоей будет большим годом, тяжелым годом. Ведет тебя сердце в глубокий омут. Разум не видит этого омута, а мать ты не слушаешь. Благородный король у ног твоих, спасти тебя хочет, но гонишь ты его. Из богатой семьи этот благородный король, и тебя он любит, но сердце твое не лежит к нему...
Заинтригованная цыганкой, Елена Прохоровна стояла растерянная. Потом, словно опомнившись, замахала руками:
— Подождите, постойте, я спущусь к вам и проведу вас в квартиру...
Прямо в халате и в комнатных туфлях она вышла во двор и через несколько минут вернулась с цыганкой.
Вначале Наташа хотела уйти, но что-то ее удержало. «Послушаю, из любопытства», — мысленно оправдывалась она и стала вдумываться в то, что сказала гадалка.
Елена Прохоровна была так возбуждена, что не знала, куда посадить столь необычную гостью.
— Пожалуйста, садитесь.
— Когда гадают, сидеть нельзя. А ну, дай свою руку, сиротка. Чего боишься?
— Откуда вы знаете, что я сирота? — спросила Наташа, но ее вопрос остался без ответа.
В течение нескольких минут цыганка внимательно рассматривала линии Наташиной ладони. Мать и дочь не спускали с ворожейки удивленных глаз.
— Ну, говорите же! — не выдержала Елена Прохоровна.
— Два короля любят тебя, — начала наконец цыганка. — Казенный человек и благородный король. Всем сердцем ты стремишься к казенному человеку. Правильно говорю?
— Правильно, — смущенно пролепетала Наташа и покраснела.
— Краснеть не надо, ручку позолоти, не идет дальше гадание.
Елена Прохоровна достала из сумки двадцатипятирублевую бумажку;
— Вот вам, пожалуйста.
— Беду предчувствует сердце материнское, и верно предчувствует. Только мать может спасти тебя от погибели. Хоть двадцать два года тебе и ученая ты, а погубишь ты свою жизнь, если мать не послушаешь, злые люди окружают казенного человека, смерть за плечами его ходит. А замуж выйдешь за него, будешь жить в большой бедности, на тридцатом году овдовеешь, сама в постель сляжешь. Несчастье тебе принесет этот казенный человек. Другое дело — благородный король. Под счастливой звездой он родился, большая слава его ждет впереди. Но не лежит твое сердце к нему. Гонишь ты его от себя и мучаешь. Счастье свое сама от себя отталкиваешь. Пожалеешь, да поздно будет. Попомнишь меня, сербиянку...
Елена Прохоровна расслабленно села в кресло. Ее бледное лицо вытянулось.
— Продолжайте, продолжайте, ради бога, — просила она.
Разбросав на столе карты, цыганка продолжала:
