Солдат из солженицынской батареи во многом повторил судьбу своего командира — фронт, лагеря, государственная несправедливость и даже испытание эмиграцией. Наверное, жизнь Ильи Соломина сложилась бы более благополучно, попади он в войну служить в другую часть Но свою встречу с Солженицыным этот человек не считает роковой.
Александр Исаевич Солженицын известен всем. Илья Соломин, человек незнаменитый и скромный, всегда был в тени. Как человек из солженицынской биографии, он мельком вспоминался в книгах времен борьбы с «литературным власовцем»; иногда даже лихой сержант противопоставлялся сомнительному капитану (Т. Ржезач); сам Соломин специальным письмом это противопоставление отверг. Недавно написал о нем и Солженицын. Во второй части «Двухсот лет вместе» (спор о которой за рамками этого материала) о Соломине сказано: «воевал отлично всю войну насквозь». Известно, что на фронте это был самый близкий Солженицыну человек, который выполнял не только боевые приказы, но и порой непростые личные просьбы (в частности, привез из тыла к командиру повидаться первую жену писателя Наталью Решетовскую).
Илья Матвеевич Соломин живет сегодня в Бостоне, ему 82 года. Ясный ум, размеренная, чуть книжная речь и невероятная память: фамилии, даты, номера частей и зон, жизненные подробности так и сыпались в разговоре. Отвечая на вопросы, каждый раз уточнял — чему был очевидцем сам, а что предполагает или слышал от других. И еще. Обратите внимание — говоря о том, что пришлось пройти в жизни, Соломин никого не обвиняет. Даже тех, кого, казалось бы, имеет все основания ненавидеть. Люди, знающие его давно, объяснили — такой характер. Их свидетельства дополнят этот рассказ.
Итак, начало 1943 года. Призванный еще до войны, воюющий с 41-го, раненный под Ленинградом, сержант Илья Соломин после госпиталя снова на фронте, под Курском. Зенитный дальномерщик по первой воинской специальности, он направлен в 796-й отдельный артиллерийский разведывательный дивизион. Там его определяют во вторую звукобатарею, командует которой высокий, худощавый, очень серьезный офицер по фамилии Солженицын.
«Я понял, что он критически настроен…»
— В звукобатарее погиб чертежник, и меня направили на его место. Но я не чертежником стал, а дешифровщиком. Это считалось самой сложной профессией, я ее быстро освоил, тут Александр Исаевич и обратил на меня внимание.
— Каким Солженицын тогда был?
— Он выделялся из офицерской среды вдумчивостью и ответственным подходом к делу. Критически относился к нашей звукоразведке, переживал, что ее техника далеко отстает от немецкой. Это действительно тогда был очень несовершенный род войск. Координаты, которые мы давали, иногда совпадали, иногда нет, многое зависело от метеорологии, других вещей, и Солженицыну всегда важно было знать, насколько точно мы работаем. Когда продвигались вперед, постоянно проверял по координатам точки, которые мы ранее указывали, — есть ли пораженные цели? Просто для себя. Помню, мы с ним ходили в штаб соседней пушечной бригады, которой командовал Герой Советского Союза полковник Ткаченко. Солженицын договаривался, что будет давать наши данные и им — по собственной инициативе. Я потом сам относил в штаб Ткаченко бумаги.
— В одной книге про вас пишут, что вы были ординарцем Солженицына, в другой — что старшиной батареи. Еще говорят, что на фронте вы стали самым близким к Солженицыну человеком…
— Ординарцем я не был, характер неподходящий. Ординарцем у Солженицына был Захаров, из Ташкента. До войны, говорили, шеф-поваром в каком-то ресторане работал. Он Исаичу и лейтенанту Овсянникову готовил. Старшиной батареи был Корнев. А я — сержантом, командиром дешифровочного отделения. Но фактически — так сложилось — командовал взводом. Насчет «самого близкого человека»… Как вам сказать… Мы честно дружили, вели откровенные разговоры…
— О чем?
— Всякие жизненные темы. Началось с того, что однажды заговорили о потерях. Не то чтобы командир конкретно называл имена виноватых, но я понял, что он к Сталину относится критически. Потом еще был разговор — про пленных… Александр Исаевич сказал, что плен не предательство, а трагедия. Так постепенно и сблизились. Мы часто разговаривали.
— Разница в званиях чувствовалась?
— Конечно. Он старший лейтенант, потом капитан, а я сержант. Но тут даже не в званиях дело. По сравнению со мной Александр Исаевич был очень образованный. Я не мог с ним на одном уровне вести беседы, например, о литературе. А он чрезвычайно серьезно к ней относился. Помню, собрал однажды личный состав батареи и прочитал лекцию о роли Тургенева и Чехова в русской литературе.
— На фронте?
— На фронте. Блестяще прочитал, доходчиво для солдат. Я лично слушал с большим интересом.
— А другие бойцы?
