Только огромная душевная сила способна была поддержать Фернанду в том положении, в каком она очутилась; однако, справившись с обрушившимися на нее с утра треволнениями, она настолько овладела собой, что ни взглядом, ни голосом, ни манерой держать себя ни разу не выдала охватившего ее смятения. Оскорбленная в своем тайном и самом сокровенном чувстве — чувстве гордости, когда обнаружилось то положение, с высоты которого ей довелось упасть, но поддерживаемая, однако, более сильным чувством, чем эгоизм, она сумела подавить свои эмоции и в конце концов обрела в какой-то мере спокойствие и безразличие и не скрывала этого. Освободившись таким образом от личных пристрастий и полностью сосредоточив свои интересы на других, она окидывала всех проницательным, испытующим взором, заглядывая порой в самую глубь сердец, которые ей хотелось узнать. И ничто не укрылось от нее: ни ловкость Фабьена, ни зарождающаяся любовь Клотильды, ни новые чувства Леона, ни привычная зависть г-жи де Нёйи, ни терзания графа, ни материнская радость г-жи де Бартель; таким образом, она ожидала дальнейшего развития событий не только со спокойной душой, но и с сознанием огромного превосходства перед остальными: пожертвовав своей личностью, она готова была посвятить себя другим.
Ввиду всеобщей озабоченности беседа завязывалась с трудом, а между тем каждый испытывал в ней нужду, чтобы скрыть свои истинные чувства; в результате после минутного неловкого молчания те, кто больше всего был заинтересован в тихих беседах a parte[17], воспользовавшись первыми произнесенными словами, с более или менее хорошо сыгранной беспечностью направили разговор в сторону ни к чему не обязывающих общих рассуждений, и в нем могли принимать участие все; г-жа де Нёйи первая дала толчок мысли, подсказав отправную точку.
— Надеюсь, дорогая Фернанда, — начала она, — ты не настолько занята своими магнетическими сеансами, чтобы у тебя не оставалось времени для живописи; в Сен-Дени у тебя, помнится, были прекрасные задатки и наш учитель рисования все время говорил о том, как ему хочется, чтобы ты потеряла свое состояние, потому что тогда тебе пришлось бы стать художницей.
— Как! — воскликнула баронесса. — Госпожа Дюкудре пишет картины?
— Ну да, — сказал Леон, — мало того, госпожа Дюкудре владеет этим искусством в совершенстве.
— В самом деле? — спросила Клотильда, чтобы хоть что-то сказать.
— Да, — продолжал Леон, — и если бы госпожа Дюкудре выставила свои работы, они наделали бы немало шума.
— Господин де Во говорит правду? — спросила г-жа де Нёйи. — Ты в самом деле не отстаешь от госпожи Лебрён?
— Если бы госпожа Лебрён увидела то, что я делаю, — с улыбкой ответила Фернанда, — она, как мне кажется, с великим презрением отнеслась бы к моим работам.
— Почему же? — спросила г-жа де Бартель. — Я знала госпожу Лебрён, это была очень умная женщина.
— Вот именно, госпожа баронесса, — заметила Фернанда, — потому-то мы и не смогли бы понять с ней друг друга; права я или нет, не знаю, но я ненавижу ум в искусстве.
— А что же вас в нем привлекает, сударыня? — спросил г-н де Монжиру.
— Чувство, господин граф, и ничего более, — ответила Фернанда.
— И кто же ваш учитель? — поинтересовалась баронесса.
— В области формы — природа, а в выражении — моя собственная мысль.
— Это означает, сударыня, что вы принадлежите к романтической школе, — сказал Фабьен с едва заметной усмешкой.
— Я не очень понимаю, сударь, что подразумевается под классической и романтической школами, — отвечала Фернанда. — Если мои малые достоинства заслуживают того, чтобы меня причислили к последователям той или иной школы, то я бы сказала, что принадлежу к идеалистической школе.
— Что же это за школа? — спросила г-жа де Нёйи.
— Это школа художников, предшествовавших Рафаэлю.
— Ах, Боже мой! Что ты такое говоришь, Фернанда? Разве до Рафаэля существовали художники?
— Вы бывали в Италии, сударыня? — спросила Фернанда.
— Нет, — отвечала г-жа де Нёйи. — Но Клотильда провела там с мужем целый год, и так как она сама занималась живописью, то наверняка сможет вам что-то сказать по этому поводу.
— Посмотрим, — тихонько обратился Фабьен к молодой женщине, — посмотрим, осмелится ли она заговорить с вами.
Однако, вместо того чтобы повернуться к Клотильде, как того требовало обращение г-жи де Нёйи, Фернанда, опустив глаза, промолчала. Это не устраивало г-жу де Бартель: почувствовав, что разговор угасает, она попыталась снова возобновить его, заручившись ответом Клотильды.
— Вы слышали, моя девочка, что сказала госпожа Дю-кудре? — спросила баронесса. — Вам известна школа, о которой она говорит?
— Это школа христианских художников, — робко ответила Клотильда, — школа Джотто, Джованни да Фьезоле, Беноццо Гоццоли и Перуджино.
— Ну, конечно! — невольно поддавшись радостному порыву, встретив сестру по духу, воскликнула Фернанда.
— Ах, Боже мой! — заметила г-жа де Нёйи. — За исключением Перуджино, которого я знаю только потому, что он был учителем Рафаэля, я никогда не слышала ни о ком из этих людей.
