— Безрассудной! Это почему же? Потому что я люблю Мориса и не хочу, чтобы Морис умирал, потому что хочу оставить ту, которая чудом спасла его, представ перед ним, а своим поспешным отъездом этим вечером может вернуть его к тому состоянию, в каком он находился утром! Пускай я буду безрассудной, сударь, но я прежде всего мать, и госпожа Дюкудре останется.
— Не надейтесь на это, сударыня, — возразил граф, — она сама во всем разберется и все решит. Такой визит при всей своей странности может быть оправдан ошибкой или шуткой, но затягивать его означало бы добиваться скандала.
— И кто же его устроит?
— Госпожа де Нёйи.
— Вы разве не видели, как она встретила Фернанду?
— Потому что приняла ее за госпожу Дюкудре.
— Вот и прекрасно! Пускай продолжает верить тому, чего нет, вместо того чтобы знать, кто она есть.
— Но с минуты на минуту ее могут вывести из заблуждения.
— Кто же?
— Да любой: господин Фабьен или господин Леон например.
— И что же может вынудить их на такое признание?
— Кому известно, что на уме у таких молодых безумцев, как эти двое?
— Берегитесь, господин де Монжиру, если вы станете обвинять их, я снова начну думать, будто вы ревнуете госпожу Дюкудре к ним, потому что сами ухаживаете за ней.
— И это будет ошибкой с вашей стороны, дорогой друг, — возразил г-н де Монжиру в приливе нежности к баронессе, — ревниво я отношусь лишь к покою Клотильды и к счастью Мориса.
— Вот как! Но мне кажется, у меня тоже нет иной цели, кроме как вернуть мужа жене и для этого удержать здесь госпожу Дюкудре.
— А если, напротив, вы лишите ее мужа?
— Каким образом?
— А что если безумная страсть, едва не стоившая Морису жизни, вернула ему жизнь лишь при условии, что страсть эта будет взаимной! Не забудьте, что именно вы ввели в спальню Клотильды соперницу, которую муж предпочел ей; не усматриваете ли вы в этом, дорогая баронесса, огромную опасность для будущего наших детей?
— Верно, это серьезное соображение, ну, наконец-то; вы же видите, когда мне приводят разумные доводы, я тоже становлюсь разумной.
— Надеюсь, и вы понимаете, что мой шаг был вполне оправдан; я действовал как предусмотрительный дядя, когда хотел как можно скорее удалить отсюда госпожу Дюкудре, — разве это не из любви к Клотильде?..
— Да, я понимаю. Ну что ж, граф, значит, я сошла с ума, я ведь вас подозревала.
— Меня? — промолвил г-н де Монжиру.
— Простите ли вы меня, дорогой граф?
— Видно, придется.
— Но, знаете, было бы неудивительно, если бы и вы тоже не смогли устоять перед чарами этой сирены.
— О, что за мысль!
— Вы даже не представляете себе, до чего ужасна эта мысль.
— Вот как?
— Еще бы, ведь Морис был любовником госпожи Дюкудре…
— Он никогда им не был.
— Да, но если бы был, то понимаете ли вы, что ваша связь с этой женщиной стала бы преступлением?
— Преступлением? Это почему же?
— Ну как же, ведь Морис — ваш сын, и вам это прекрасно известно, дорогой граф.
В эту минуту из-за деревьев послышался слабый крик; граф и г-жа де Бартель умолкли; затем, с беспокойством оглядываясь по сторонам, вышли из зарослей, но, никого не увидев, успокоились и направились к дому, продолжая тихо беседовать.
Тем временем, как уже было сказано, два друга прогуливались, раскуривая сигары.
— Ну что, Леон, — сказал Фабьен, следя глазами за струйкой дыма, поднимавшейся кольцами у него над головой, — ну что, ты доволен чудесным оборотом событий, добрые дела вознаграждаются, а? Мне всю жизнь хотелось знать, кем была Фернанда, — теперь благодаря нескромности госпожи де Нёйи я это знаю. Ты горел желанием узнать, кто царит в доме девятнадцать на улице Сен-Никола — волнение господина де Монжиру позволило тебе это узнать.
— И все это, не считая увлекательной комедии, разыгрывавшейся весь день у нас на глазах, — подхватил Леон. — Знаешь, мой дорогой, Фернанда — удивительная женщина, и, если я не добьюсь своего, я могу заболеть, как Морис.
— Не советую тебе этого, ибо сомневаюсь, что Фернанда сделает для тебя то, что делает для Бартеля.
— Так ты полагаешь, что она все еще любит его?
— Она от него без ума, это ясно.
— Но если она без ума от него, что же в таком случае означает ее связь с господином де Монжиру?
— Ах, дорогой мой, это одна из тех загадок женской природы, что навсегда останутся тайной для Ларошфуко и Лабрюйеров всех времен: возможно, это каприз, а может, месть или расчет.
— Что Фернанда корыстна — никогда не поверю!
— Ах, Боже мой, кто знает? Ты видел сегодня лица всех этих людей, собравшихся вокруг выздоравливающего Мориса; ну кто бы мог подумать, что за этими улыбающимися масками каждый скрывает какую-нибудь страстишку, которая потихоньку гложет его сердце.
— Кстати, к вопросу о страстях, а в чем твоя страсть, Фабьен?
— О, моя! Это долгое дело, я начинаю большое и долгое дело, но это на лето, зимой у меня не будет времени.
— Но ты все-таки доволен? Думаешь, ты добился каких-нибудь успехов у прекрасной ревнивицы?
