Вопросы Герствуда Керри поняла как покушение на ее личную свободу. Она совсем упускала из виду, что уж и так пользовалась большой свободой. Но человек всегда дорожит последними своими достижениями и бдительно охраняет то, что ему удалось завоевать.
Герствуд прекрасно понимал создавшееся положение. Он был для этого достаточно умен. В то же время в нем сохранилась еще известная доля порядочности, не позволявшая ему открыто протестовать. Находясь в состоянии необъяснимой апатии, Герствуд все глубже и глубже погружался в какое-то оцепенение и спокойно взирал на то, как Керри постепенно уходит из его жизни, — точно так же он добровольно выпускал из рук все возможности вновь выбраться на поверхность. Все же он не мог удержаться от мягких, бесполезных и надоедливых замечаний, которые с каждым днем все более и более расширяли пропасть, образовавшуюся между ним и Керри.
Однажды, глядя из-за кулис на ярко освещенную сцену, где кордебалет, сверкая бутафорией, занимался упражнениями, главный режиссер спросил балетмейстера:
— Кто эта девушка, четвертая справа? Вот та, что поворачивается сейчас к нам лицом?
— Ее зовут мисс Маденда, — ответил балетмейстер.
— Хорошенькая, — сказал главный режиссер. — Почему бы вам не поставить ее во главе цепи?
— Хорошо, поставлю, — согласился тот.
— Да, непременно так и сделайте! Она несравненно лучше той, которая сейчас ведет цепь.
— Отлично, я так и сделаю.
На следующий день Керри вызвали из ряда. Похоже было, что ее ждет выговор.
— Сегодня вы поведете колонну, — сказал ей балетмейстер.
— Слушаю, сэр, — ответила Керри.
— Постарайтесь вложить побольше жизни в ваши движения, — добавил он. — Побольше огня.
— Слушаю, сэр.
Керри была изумлена. Она подумала было, что девушка, возглавлявшая кордебалет, внезапно заболела, но, убедившись, что та стоит тут же, в ряду, и с явной враждебностью глядит на нее, все поняла: эта честь предоставлена ей за «заслуги». Керри умела красиво склонить голову набок и при этом изящно держала руки, так что они не висели у нее плетьми. И теперь, оказавшись во главе колонны, она постаралась очень эффектно использовать свое уменье.
— Эта девчонка знает, как держаться на сцене! — заметил в другой раз режиссер.
У него даже мелькнула мысль побеседовать с ней лично. Если бы он не придерживался неизменного правила не заводить никаких дел с артистками кордебалета, он уже давно заговорил бы с ней.
— Поставьте ее во главе белой колонны! — снова посоветовал он балетмейстеру.
Белая колонна состояла из двадцати с лишним девушек в белоснежных, с голубой каймой, фланелевых костюмах, отделанных серебром. На девушке, возглавлявшей колонну, был роскошный костюм тех же цветов, но в отличие от остальных на ней были эполеты и серебряный поясок, а сбоку болталась коротенькая шпага. Керри снабдили всеми этими доспехами, и несколько дней спустя она появилась в них на сцене, гордясь своими лаврами.
Но приятнее всего было то, что ей повысили жалованье с двенадцати до восемнадцати долларов.
Герствуд так и не узнал об этой перемене.
«Не стану отдавать ему все деньги! — решила Керри. — Достаточно и того, что я плачу за все. Мне нужно купить столько вещей!»
Следует заметить, что за второй месяц службы в театре Керри накупила немало всевозможных вещей, нисколько не считаясь с тем, какие это будет иметь последствия. Пусть себе Герствуд изворачивается, как знает, с квартирной платой, пусть ищет кредита в соседних лавках. Ей необходимо больше следить за собой!
Первым ее шагом была покупка блузки, и при этом она убедилась, как мало можно приобрести на то, что у нее остается, и как много — если тратить весь заработок на себя. Керри совсем забывала о том, что, живя одна, она все равно вынуждена была бы платить за стол и квартиру и не могла бы тратить все восемнадцать долларов на наряды.
А однажды Керри остановила свой выбор на платье, которое не только съело всю прибавку к жалованью, но и заставило ее взять из неприкосновенных двенадцати долларов. Она понимала, что заходит слишком далеко, но женская любовь к нарядам одержала верх.
На следующий день Герствуд сказал:
— Мы должны лавочнику пять долларов сорок центов.
— Неужели так много? — слегка нахмурившись, произнесла Керри.
Она взялась за кошелек, чтобы оставить Герствуду денег.
— У меня всего только восемь долларов двадцать центов.
— И за молоко мы задолжали шестьдесят центов, — напомнил Герствуд.
— Да ведь и за уголь еще не уплачено, — добавила Керри.
Герствуд ничего не сказал. Он видел, что она покупает много вещей в ущерб хозяйству и рада всякой возможности уйти из дому и прийти попозже. Все это, чувствовал он, не кончится добром.
И вдруг Керри выпалила:
— Право, не знаю, как и быть. Я не могу платить за все. Я слишком мало для этого зарабатываю.
Это было уже прямым вызовом, и Герствуду пришлось поднять перчатку. Но он старался сохранять спокойствие.
— Я вовсе не хочу, чтобы ты платила за все, — сказал он. — Я только прошу немного помочь мне до тех пор, пока я не найду работы.