Прозвенел звонок на обед. Многие работали не столько из-за зарплаты — а ради обеда! Мастер наладил какую-то связь с рыбной артелью, и на обед подавали роскошную, с толстым слоем жира, стерляжью уху! Такой ухи Анна, кажется, и в самые благополучные годы не пробовала. С картошкой, заправлена крупно нарезанным репчатым луком. Самой рыбы, правда, почти не попадалось. Да ведь в стерляжьей ухе главное — юшка! А еще, нет-нет да и перепадет хрящ! Голова с мозгом. Но всякий раз, как выпадал такой роскошный обед, к животной радости примешивалась горечь: как же там Володя? Большенький уж. Ему питаться надо. Ну да Бог даст, выкрутятся. Это в голодном Петербурге выдавали по карточкам пятьдесят грамм хлеба.
— Что-то случилось? — подала стакан мучного киселя княжна.
Анна такой слизистый кисель и видеть не могла.
На улице что-то переменилось. В первую минуту, ничего не понимая, смотрела на длинные здания лабазов, на купеческие особняки — снег! Редкий. Тихий. Снежинки, порхая, крутились, как живые, замирали, парили на месте, медленно поднимались и вдруг, обгоняя друг дружку, косо летели к земле, беззвучно пропадали в черном зеркале луж.
И тут, будто из воздуха, явился человек. По виду обыватель.
— Анна Васильевна? — выговорил негромко. — Тимирева?
Анна не любила, когда называли этой фамилией.
— Что вам? — умела быть холодной до высокомерия.
— Депеша, — оглянулся по сторонам, протянул почтовую карточку. Шуточная. С отрывным купоном «достоинством в 100 поцелуев». И узнала почерк Сергея. Сердце екнуло и застучало. — Что это со мной? — оскорбилась она. Как и каждый бы на ее месте, в крушении семьи винила мужа! Он оказался «не то», оказался «ошибкой».
«Аннушка, я в Шанхае. Только и мечтаю о встрече с тобой и Вовиком. Боюсь, в России жить будет невозможно еще лет пять, а то и с хвостиком. Жду вас, ненаглядные мои! Жду и люблю».
Анне показалось неуместно легкомысленным и содержание, и сама открытка с фальшивым купоном «на сто поцелуев». Впрочем, на него это похоже! На всю жизнь так и остался пятнадцатилетним мальчишкой. Анна не принимала в расчет, что этот «мальчишка» имел чин контр-адмирала и золотое оружие «за храбрость».
— Ответ будет? — напомнил о себе курьер. «Надо ему заплатить», — и, стараясь не потревожить палец, поползла в карман.
— Из Шанхая?
— Из Владивостока. Сергей Николаевич прибыл по делам фирмы.
— Так вы из Владивостока?
Мужчина усмехнулся и покачал головой.
— Мне передали. Из надежных рук.
«Шпик!» мелькнуло в голове. Осмотрела его потрепанную тужурку.
— Конспирация, — выговорил незнакомец с прононсом. Да, это был офицер. Строевую выправку партикулярным платьем не прикроешь. Резким военным полупоклоном дернулся и растворился в завесе густо повалившего снега. Что за человек? Опять попытка добраться до Колчака? Через любовницу!
Снег сыпал на бугристый камень мостовой, на головы прохожих, и уже выбелил пологие крыши лабазов. Зазвенели часики — пора в цех!
Бесконечно мелькала иголка, шелестело, хрустело полотно, гудели моторы. Говорят, в Америке изобрели машину, что пришивает пуговицы! Самое гениальное изобретение! Мелькнет иголка на долю секунды, успеет зацепить нитку, сделать какую-то петельку! Полотно наплывает, морщится. Собирается белыми волнами. Отгребешь в сторону, а тут шов — лапка подскочит — палец так и норовит скользнуть под иголку — и даже по спине мороз, и передернет всю.
— Знакомый приходил? — подкараулила минутку тишины Алиса. Анна покосилась: уж не из военного ли контроля ты, голубушка?
— Сапожник. Сказал, что подметки готовы. Спиртовые.
Княжна, понимая, что не доверяют, слабо улыбнулась. А Анна извинилась внезапным экспромтом:
Алиса дернулась и закатилась таким веселым хохотом, что и другие работницы оставили шитье, смотрели, чуть ли ни с завистью: чему так развеселилась княжна? Но недолго царило веселье. У гладильного стола вдруг засуетились, сбились в кучу.
Графиня Олсуфьева упала в голодный обморок. Да еще и банку разбила. Обеденную похлебку она сливала в банку, и относила маленькой дочке, в землянку Копай-города.
У всех свое горе, у всех своя печаль.
Иногда ходили в электротеатр.
Снежок таял, и над дорогой маячил чуть заметный туман. А на крышах снег — белый предвестник зимы. И руки зябли. И ветер какой-то непостоянный: то оттуда дунет, то с другой стороны, то забежит, в спину толкнет.
По Атаманской, с винтовками, при примкнутых штыках, рубили каблуками брусчатку, уходили на фронт гренадеры. Женщины махали вслед. Одна и та же картина шесть лет. И не видно конца-краю. Иногда нападало полное безразличие. Отчаяние. Хоть бы как-то кончилось это безумие. Хоть бы какой-то выход, хоть какой-то порядок. Суворовский марш истончался, растаял в сыром холодном воздухе — ушел еще один полк на ратный подвиг. Спаси, сохрани его, Господи.
В цехе выдали жалование — подмывало закутить!
