Она кивнула, и огромная шишка на лбу потянула ее голову вниз. Элеонора прижалась лицом к столешнице, чувствуя ее приятную металлическую прохладу. Но сразу опомнилась, вскочила, поправила одежду.
Оглянулась. Насильников в камере уже не было.
Руки не слушались ее, и человек вытащил тряпку у нее изо рта.
– Приношу вам извинения от имени ЧК, – сказал он отрывисто, – сейчас вас отведут в санчасть и окажут помощь, чтобы вы ничем не заболели.
Элеонора усмехнулась:
– Не беспокойтесь. За то время, что мне осталось, я не успею сильно разболеться.
– Глупости! Сейчас вы просто не в себе. Идите к доктору, успокойтесь, а после мы все обсудим.
Она думала, что снова встретит того ужасного врача, но дежурил другой доктор, который проявил такое сочувствие, что Элеонора расплакалась бы, если б могла.
Он очень деликатно провел все необходимые процедуры и, подумав немного, протянул ей мензурку с разбавленным спиртом.
Элеонора покачала головой.
– Тогда подождите, у меня где-то была микстура Кватера. Я дам вам.
– Нет, доктор, благодарю. Я должна пережить то, что случилось со мной, на трезвую голову.
Врач только грустно посмотрел на нее.
– Спасибо, доктор, благослови вас Господь, – сказала Элеонора тихо.
Она надеялась, что после лазарета ее вернут в камеру, но конвоиры повели ее незнакомой дорогой.
Они миновали тамбур с решетками, и тюремные коридоры кончились, сменившись обстановкой обычного казенного учреждения. Окна с решетками и ковровые дорожки под ногами, пусть и вытертые до дерюжной основы, она уже и забыла, как это выглядит. У врача Элеонора привела себя в порядок, одежда пострадала очень мало, и ей удалось вернуть себе обычной аккуратный вид. Но все равно казалось, что проходящие мимо люди видят, какая она грязная и опороченная.
Конвоир остановил ее перед большой двустворчатой дверью. Рядом висела застекленная табличка с указанием фамилии и должности владельца кабинета, но Элеонора не поняла, что там написано. Она словно разучилась читать.
Спасший ее чекист сам открыл двери и любезно провел Элеонору внутрь, приказав солдату ждать снаружи.
Сев на краешек стула, она огляделась. Хозяином кабинета оказался высокий худощавый человек с резким профилем. Глаза его с удивительно светлой радужкой смотрели по-волчьи.
Щелчком он раскрыл перед ней дешевый солдатский портсигар.
Элеонора прикурила, рассеянно поблагодарив.
– Еще раз прошу прощения, – сказал чекист, – это позорное явление мы искореним. Революционное правосудие надо делать чистыми руками.
– Что ж, желаю удачи.
– Не надо думать, что это сойдет им с рук! – чекист ходил по кабинету и энергично рубил воздух ладонью в такт своим словам. – Закон надо соблюдать! Никому не позволено насиловать и грабить, а большевик, который думает, что у него есть особые права, в сто раз хуже любого врага! Ваши обидчики не останутся безнаказанными, это я вам даю слово коммуниста.
Элеонора затянулась и медленно выдохнула дым, наблюдая, как он поднимается к потолку.
– Мы будем их судить закрытым трибуналом. Думаю, расстрел им обеспечен. Я смогу устроить, чтобы вы присутствовавали при исполнении приговора.
Она покачала головой.
– Послушайте, – продолжал чекист, – я признаю, что по нашей вине, из-за того, что в рядах наших сотрудников затесались черт знает кто, вы так страшно пострадали. Я понимаю, что это значит для женщины…
Чекист замялся и опустил глаза.
– Не беспокойтесь об этом, – сказала Элеонора.
– Да, исправить уже ничего нельзя, но мы сделаем так, чтобы вы почувствовали себя отмщенной. Вот вам бумага, просто напишите, как все было.
Элеонора покачала головой.
– Что такое? Вам трудно писать?
– Нет.
Чекист вдруг склонился к ней так, что его лицо оказалось совсем близко. Она прочла в его глазах… участие? Нет, не может быть!
– Представляю себе, – начал он очень мягко, – что вы сейчас чувствуете. Может быть, позор, хотя это совершенно зря. Это все равно как если бы солдат чувствовал себя опозоренным, получив рану в бою. Но у вас, женщин, свои резоны, и спорить с вами я не стану. Просто обещаю, что все останется в тайне. Вас не вызовут в трибунал, достаточно будет вашего письменного заявления и моего свидетельства. Никто не заставит вас заново вспоминать то, что вы пережили сегодня. Если честно, я сам пристрелил бы этих мерзавцев, но закон есть закон. Поэтому ваше заявление необходимо.
– Может быть, вы боитесь, что вас не станут слушать, – продолжал чекист после паузы, – потому что вы классовый враг? Ничего подобного! С этим мы отдельно разберемся, а подонки жизнью ответят за то, что обидели вас. Пишите и ничего не бойтесь.
– Я не боюсь, – сказала она глухо, – но писать ничего не стану. Достаточно, если вы выгоните их из ЧК.
– Простите?
– Слишком много крови. Меня расстреляют, это дело решенное, но я никого не хочу тащить за собой.
Чекист шумно вздохнул и снова принялся нарезать круги по кабинету.
– Неужели вы не хотите возмездия? Я ведь говорю не про самосуд, а про законное возмездие.
Элеонора засмеялась:
– Ваш закон хуже любого беззакония.
Чекист отмахнулся, видно, слышал еще не такие речи.
