Я понимала, что она от меня отвыкла, что она горюет по бабушке и дедушке, но в душе чувствовала страшное отчаяние… и одиночество!
Мы собирались в спешке, мне надо было скорее возвращаться на работу, и даже на кладбище я сбегала одна, поцеловала деревянные кресты и сразу вернулась обратно.
Сейчас я думаю, что надо было взять ее с собой. Не знаю, смогу ли я когда-то оказаться около их могил, сможем ли мы когда-то побывать там вместе с Наташей?
Мы вернулись в Ленинград, я хлопотала о комнате, и мне ее дали – в деревянном доме на самой окраине, почти за городом уже. Наташа оказалась совсем неприспособленной – печку топить не умела, постирать на себя не могла, все за нее делали дедушка и бабушка. Я прибегала в холодный дом, принималась готовить, стирать, а она сидела на кровати, завернувшись в мое старое пальто, и читала.
Я устроила ее в школу, и там она стала быстрее развиваться, принялась за домашнее хозяйство. Стало полегче, но… мне всегда кажется, что она моет полы и накрывает на стол потому, что пионер должен помогать дома… а вовсе не потому, что она заботится об уставшей матери.
Второй год я веду родительский кружок, рассказываю родителям о том, что с детьми надо все время разговаривать: по вечерам, за ужином, в выходной день.
И я сама пыталась разговаривать, но так уставала, что просто язык не шевелился, а сейчас она и сама говорить и слушать не рвется.
Нет, иногда мы с ней разговариваем, правда. Вот у нее была тут история в школе: оказалось, что отец одной девочки из Наташиного звена был в плену. Наташе было поручено устроить собрание и диспут: могли ли советские люди сдаваться в плен. Она-то убеждена, что нет, но другая девочка стала спорить и защищать эту дочку военнопленного. И Наташа решила со мной поговорить – дождалась вечером, на столе стоял чай, она сидела в своем красном галстуке, перед ней – тетрадка и карандаш.
Она бы и стол красной тканью накрыла, но у нас ее, увы, нет.
Конечно, мы с ней все обсудили, и я подсказала ей верное решение, еще бы, уж у меня, политработника, такой в этих вопросах богатый опыт…
Она меня поблагодарила и пошла спать, полностью довольная.
Будь я, скажем, ткачихой в Иваново, разве она пришла бы ко мне поговорить о таком?
Конечно, нет.
Она ко мне пришла как к старшему товарищу, хуже того – специалисту по таким вот неудобным вопросам. На собрании в школе учительница говорила, что моя дочь очень гордится моей работой.
Будь я ткачихой в Иваново, она бы мной не гордилась! Хотя почему, если бы я была ударницей…
