Каким редкостно великолепным был этот храм! Высокие и узкие готические окна тянутся вверх, к колокольне, где их сменяет ряд окошек поменьше. Словно маленькие огоньки на кончике языков пламени. Стройный орнаментированный портал с широким выпуклым выступом, обвивающимся по периметру высокой двери; изучив рисунок внимательнее, Швейгорд понял, что это змей, но головы его не видно, только извивы вокруг двери, будто змей, обвившись вокруг, нырнул головой в землю.
Где же в Норвегии есть такая церковь?
Внезапно он узнал и склон, и березовый лес неподалеку, и пасторскую усадьбу в верхнем левом углу.
Так ведь она здесь. Шёнауэр поместил ее в Бутанген? Как пышно расцвела фантазия у немца, вдохновленного пребыванием здесь! Сильнейшая досада одолела пастора, когда он понял, какой шанс упустил. Вот бы им такую церковь!
Сверху на рисунке было что-то написано маленькими печатными буквами.
Он похолодел. Потом едва не заплакал. А потом рассвирепел.
«Астрид-кирхе».
Он взялся за остальные рисунки.
Выполненный маслом красивый портрет неприятно узнаваемых Герхарда Шёнауэра и Астрид Хекне на фоне кирпичной виллы. Кай подвинул картину поближе к лампе на полу, но листы цеплялись один за другой и рассыпа́лись по полу, открывая и другие рисунки.
Тут он увидел наконец то, что так хотел увидеть и что в то же время был не в силах видеть.
Астрид Хекне.
Не только ее лицо. Вся она. Без одежды.
Множество рисунков. Какой она была, но какой ему не дано было ее лицезреть. Нагой, юной, умной, улыбающейся. Готовой.
Она улыбалась, как та шлюха в Кристиании. И, как с той шлюхой, раньше его с ней побывал другой.
И теперь ей нельзя поднимать тяжести.
Не видать ему Астрид Хекне обнаженной. Если не считать памяти об этом постыдном мгновении, коленями на полу, в комнате с горшком, воняющим мочой Герхарда Шёнауэра. Этот запах, подумал он, всегда будет с ней.
– Большое спасибо за такой прекрасный завтрак, пастор Швейгорд! Молоко и яйца выше всяких похвал! – Кастлер допил кофе и похлопал в ладоши. Денщики уплетали последние кусочки бекона.
Герхард посмотрел вокруг. Встретиться взглядом со Швейгордом ему не удалось: тот сидел себе, потягивая кофе – чашку к губам, чашку на стол – в каком-то странном ритме, как заведенный. У самого Герхарда так разболелось горло, что он едва мог глотать.
– Невозможно не согласиться, – сказал профессор Ульбрихт, промокнув губы салфеткой. – Благодарю сердечно, Швейгорд. Мы получили незабываемые впечатления от встречи с этой страной, с ее снегами, с ее лесами, деревянной архитектурой, детскими зимними забавами и лыжами. Но теперь настала пора вернуться к нашей действительности. Пора, Шёнауэр. Ваше время истекло. Надо пойти посмотреть, как там наши сокровища. Вы даже не представляете, как я вами горжусь!
«Комедию ломают, – подумал Герхард. – Как же я сразу не догадался? Приметили студента выпускного курса, одного из лучших, в жилах которого течет кровь честолюбивого прусского офицера; такой готов месяцами работать, веря, что станет известен. Вырос далеко от Саксонии, не имеет влиятельных родных. И вот эта парочка без предупреждения заявляется в норвежскую глубинку, отдохнуть и развлечься, пользуясь предлогом переноса церкви. Чтобы потом под шумные аплодисменты пойти встретить товарный вагон, который доставит в Дрезден этот раритетный дар для королевы. Профессор и придворный кавалер на пике своих свершений. Когда утихнет свист спускаемого составом пара, приподнимут шляпу и кивнут, приветствуя музыкантов духового оркестра. Броские заголовки в «Дойче альгемайне цайтунг» и «Дрезднер анцайгер». А я – такое же пустое место, как какой-нибудь кочегар».
– Вы такой бледный, такой потный, студент Шёнауэр, – заметил Кастлер. – Вам нездоровится?
– Простыл. Работал на открытом воздухе.
– Ну, ничего, пройдет, – сказал Ульбрихт, похлопав его по плечу. – Вчера вечером я просмотрел ваши рисунки. У двух-трех подмочены уголки, некоторые нужно доработать, но в целом они дают даже лучшее представление об объекте, чем я надеялся. И к Рождеству мы будем дома!
Монс Флюэн ждал за дверью. Когда вышли в прихожую, Кай Швейгорд первым застегнул пальто. Спустившись по каменным ступеням, очищенным от снега к приезду гостей, он повел всех к озеру Лёснес. Стояло ясное, по-зимнему светлое утро, ярко светило солнце. Швейгорд, Кастлер и Ульбрихт в шляпах с высокой тульей шли впереди, снег скрипел под их свежесмазанными кожаными сапогами; за ними шагал Монс Флюэн в черной сермяге. Замыкал шествие Герхард Шёнауэр в своем затертом до блеска пальто. Глубокий, девственно чистый снег вокруг сарая за утро расчистили – должно быть, Швейгорд распорядился; ко входу вела широкая дорожка с высокими снежными бортиками.
– Прошу, господа, – сказал Швейгорд, отступая в сторону.
– Герр Шёнауэр! Ключ у вас. Покажите же нам нашу старинную церковь, чтобы мы могли с ней проститься и пожелать ей счастливого пути!
