Сервас на секунду оторвал глаза от дороги, чтобы внимательно посмотреть на профиль писателя, слабо освещенный приборной доской. Вид у него был напряженный и нервозный. Ланг слушал, не перебивая.
– Ничего не понимаю, – сказал он через минуту. – Чего вы хотите?
Голос у него звучал растерянно и удивленно. Он выслушал следующую тираду своего фаната.
– Подождите… я не понимаю, чего вы от меня хотите, но… но я не собираюсь бежать… Нет… Я же вам сказал: я не хочу… Вы с ума сошли, Мандель… я… никуда не побегу, вы меня поняли?
Ланг снова слушал, и Сервас начал улавливать в трубке визгливый голос Манделя, который звучал все громче и громче.
– И не настаивайте, Мандель, я на это не пойду! Вы должны освободить мальчика!
В трубке что-то затрещало, потом Ланг повернулся к Сервасу и протянул трубку ему.
– Он хочет поговорить с вами.
– Я слушаю, – сказал Мартен.
Голос в трубке был полон ярости:
– Привезите этого идиота с собой!
– Вы же слышали: он сказал, что не собирается бежать. Отпустите моего мальчика, Мандель.
– Заткнитесь и слушайте, что я вам говорю! Выезжайте из Лавора! Дальше езжайте по шоссе Д-двенадцать. Там может не быть сети, поэтому я сразу даю вам все инструкции. И мой вам совет: никому не сообщайте, где вы находитесь.
Сервас положил телефон и увидел, что Ланг пристально на него смотрит.
– Почему вы так поступили? – спросил писатель.
– У него мой сын…
По всей видимости, это не слишком убедило Ланга – скорее, наоборот.
– Этот тип – ненормальный, вам известно?
– Благодарю, я и сам понимаю, что нормальный человек не станет себя вести подобным образом.
– И что вы собираетесь делать?
– Пока лишь то, что он мне говорит.
– Я не хочу быть в это замешан.
– Вы уже замешаны…
– Я настаиваю, чтобы меня вернули в камеру.
– Я же вам сказал, заткнитесь…
– Вы… Вы не имеете права меня заставить ехать с вами… Мой адвокат вышибет вас из полиции, и вы останетесь без работы и без права на восстановление…
– Еще одно замечание, Ланг, и я выстрелю вам в колено.
На этот раз писатель от высказываний воздержался.
Луна освещала лесистые холмы, которые проступали на фоне темного неба, как на китайской гравюре. В низинах лежал туман, а опушка леса, когда они проезжали мимо, пожарищем вспыхивала в свете фар. После Лавора дорога стала гораздо мрачнее, и свет появлялся только в одиноко стоящих фермах.
Сервас спрашивал себя, как можно жить в такой местности, в этой мертвой ночной тишине, когда кажется, что время до утра просто останавливается? Зимой в этой темноте есть что-то пугающее.
С болью в сердце, вцепившись руками в руль, Мартен ехал, куда велел Мандель. Он непрерывно думал о Гюставе. Где сейчас его сын? Вдруг он связан, а во рту у него кляп? Наверное, ему страшно… Неизвестно еще, как с ним обращаются… Сервас вспомнил, каким был мальчик в палате австрийского госпиталя после операции. Как ему было страшно за сына, как боялся он за его жизнь. Вот и теперь им овладел тот же страх, и точно так же все сжалось внутри.
Ланг больше не произнес ни слова. О чем он думает? Ищет ли выход? Он всегда застегнут на все пуговицы.
Они проехали по холму, и с другой стороны Сервас заметил узкий въезд, похожий на туннель, идущий между деревьями мимо заросшего плющом каменного креста, который был вехой на пути в указаниях Манделя.
Мартен нажал на тормоз, резко повернул и оказался на старой, укатанной дороге со стенкой деревьев по бокам.
– Это здесь? – тихо проблеял Ланг.
Сервас не ответил. Машину трясло. Пучок света фар метался вверх-вниз, выхватывая из темноты то ветки, то ствол дерева.
– Что это за место? – сказал Ланг, и в его голосе Сервас уловил страх. – Вы делаете сейчас большую глупость, капитан.
– Пользуйтесь случаем. Это может дать вам прекрасную идею для нового романа. А пока что помолчите, чтобы я не слышал ни слова, понятно? Заткнитесь, Ланг. Я ведь не шучу…
