– Мариночка, я сейчас вызову дежурную машину, пусть она отвезет вас домой. Если поступит больной, где я сама не справлюсь, вызову Ксению Павловну или профессора.
– Да, пожалуй, так будет лучше, – ответила задумчиво Марина.
Дежурство спокойное. Поступил больной с завода с оторванными пальцами. Валя обработала рану. Совсем поздно приняли больного с сотрясением мозга, он был в сознании. Уже в первом часу ночи сбросила туфли, как была в халате, легла на спину и тут же заснула.
Проснулась от того, что кто-то теребил ее за плечо.
– Да проснитесь же вы, наконец, – говорил женский голос, – в отделении воры! – Валя села.
– А почему темно?
– Перерезали провода, наверное, во всем корпусе нет света, телефоны не работают, – тревожно шептала дежурный врач терапевтического отделения. – Они были у нас, теперь поднялись к вам.
– И что же вы хотите от меня? – спросила Валя. – Чтоб я пошла в темноте их искать? Поднимать шум не могу, у меня тяжелые больные после операций. Пока они сюда не придут, я отсюда не выйду. – Валя пересела с кровати на стул, поджала ноги. Холодно. Ее знобило. На столе лежали два пирожка с повидлом, которые дали на ужин. Она их оставила сыну. Сейчас машинально нащупала и съела. Дверь ординаторской тихонечко открылась, и Валя увидела, что кто-то ползет по полу из коридора.
– Кто это? – спросила Валя вполголоса.
– Это я, Татьяна, – отвечала операционная санитарка, – думала, вы еще не знаете, что у нас в отделении воры орудуют, приползла позвонить по телефону.
– Не работает телефон, – шепотом сказала Валя. Татьяна сидела на полу.
– Тогда я поползла в гинекологию.
– Сиди тут! Выйдешь в сад, а там кто-нибудь наверняка подстраховывает их «на стреме», – вспомнила Валя, как это называется. – Еще прихлопнут тебя.
– Нет, я буду осторожной.
– Татьяна, сиди здесь!
– Не могу сидеть здесь, надо сообщить в милицию! – она выползла на четвереньках, как большая белая кошка, осторожно прикрыв дверь.
Тихо, кажется, слышны удары сердца.
– Почему во время войны растет уголовщина? – шептала терапевт.
– Может быть, заниматься ею некогда…
Валя подошла к окну. Ночь темная, зубчатой массой темнел сад, далеко, сквозь черное кружево деревьев, горели окна гинекологического отделения. Казалось, прошла целая вечность, пока внизу загудела машина, захлопали дверцы, послышались голоса.
– Вот здесь подождите, – говорила Татьяна, открывая дверь ординаторской. – Я сейчас принесу лампу из операционной.
Потом впереди шел милиционер с лампой в поднятой руке, позади него Валя, Татьяна и врач из терапии. Темными страшными провалами казались открытые двери палат. Тихо. В коридоре, положив на руки голову, за столом крепко спала сестра.
– Спит, стерва, – выругалась Татьяна.
– Вот и хорошо, что спит, а то бы ее стукнули, – сказала Валя, подошла, тихонько потрогала ее за плечо. Та вскочила, поправила косынку, оправдывалась:
– Я не спала, только голову положила на руки, Валентина Михайловна.
– Ладно, ладно, хорошо.
Дверь в комнату старшей сестры взломана. Несгораемый шкаф вскрыт. Здесь хранились документы, ценные вещи больных, карточки, наркотики. Шкаф пуст.
– Воры проникли через дверь, выходящую в сад, – строил свою версию милиционер, – там же вывернули пробки, телефонные провода перерезали.
– А я еще подумала, почему дверь в сад открыта? – удивилась Татьяна. – Но, видно, они уже ушли. Вот бы я нарвалась – от страха померла!
После дежурства врачи не отдыхали, сразу включались в рабочий день.
Домой Валя шла медленно, устало. Темнело. Прозрачным ломтиком мандарина на сиреневом восходе уже плыла луна, а лучи заходящего солнца еще освещали верхушки деревьев, подрумянивали трубы завода. Жарко. Душно. Второй месяц ни одного дождя. Прошлой ночью затянуло небо, но к утру тучи куда-то ушли.
Напротив хлебного магазина Валя запнулась за что-то мягкое. Под ногой лежал бумажник. Она почему-то испугалась, не раскрывая его, вошла в магазин. Хлеба не было. Пустые полки, пустой зал.
– Вот, сейчас нашла, – говорила Валя, подавая бумажник продавцу, нахальной девице с кудряшками.
– Что там? – загорелись любопытством ее глаза.
– Не знаю, не открывала. – В бумажнике лежало двести восемьдесят рублей, восемь хлебных карточек: четыре рабочих, три детских и одна иждивенческая, пропуск на завод, в литейный цех на имя Ершова Александра Александровича. Первое августа. Карточки новые, хрустящие, на весь месяц. Валя записала имя, фамилию владельца.
– Я позвоню ему, скажу, что бумажник у вас.
– Без вас позвонят, можете не стараться, – резко бросила девица с кудряшками. Валя недоверчиво посмотрела на нее и все-таки решила позвонить сама. «Вот, поди, горе какое у него», – подумала Валя. Вспомнила, как ее семье было тяжело, когда у нее в детстве украли карточки и как она тогда безутешно плакала. Кажется, горше беды у нее не было.
На другой день, рано утром, Валя только что умылась, была еще в старом ситцевом голубеньком халате, в дверь постучали.
– Войдите! – крикнул Сергей. В комнату вошел коренастый рабочий с большой седой головой. Внеся с собой запах железа и гари. Охватил взглядом всех, остановился на Вале.