Сестры Эдельвейс полностью

Биргит не молилась никогда. Она не могла себя заставить, как ни убеждала себя, что это может помочь ей, как помогает Лотте и остальным. Она была слишком зла на Бога, Который не делал ничего, чтобы помочь людям облегчить эти ужасные страдания, Который просто исчез, бросив их одних.

– Бог здесь, Биргит, – настаивала Лотта, и её прекрасное лицо, болезненно исхудавшее, расплывалось в слабой улыбке. Теперь она казалась ещё более неземной – её глаза сияли, тело стало совсем тонким, золотые локоны свисали спутанной массой. В отличие от евреек и полячек немецких женщин не брили наголо, пусть даже это означало, что им приходилось ходить с нечёсаными, грязными, полными вшей волосами. – Он во всём, даже если ты этого не замечаешь. Просто нужно верить.

– А мне нужно видеть, – огрызалась Биргит. – И я не вижу. – После таких разговоров с сестрой она казалась себе злым человеком, но эта злость, пусть даже направленная на Бога, порой оставалась единственным, что её поддерживало. Без этой силы она сдалась бы на милость отчаяния, и тогда её борьба была бы закончена. Она уже не могла бы сохранить в себе волю к жизни, просыпаться каждое утро, вдыхать и выдыхать, преодолевать голод и холод, побои и жестокость и, что самое страшное, захлёстывающее чувство бесполезности.

Когда они только что прибыли в лагерь и изо всех сил пытались приспособиться к миру, ещё более жестокому, чем тот, где они жили раньше, Биргит ждала, что её сразу убьют. Она хотела этого, потому что перспектива существования в этом живом аду до тошноты её пугала. Смерть была, конечно, предпочтительнее, если она была бы быстрой.

Смерть от пули в голову была как раз такой, и множество женщин безо всякой причины были выхвачены из очереди во время переклички и поставлены к стене; их жизнь оборвалась в один миг. Всего несколько месяцев спустя Биргит перестала на это реагировать. Она чувствовала лишь усталость и порой даже раздражение, что приходится стоять и ждать, пока других расстреливают.

Ещё были газовые камеры, которые строились в первые месяцы её жизни в лагере, а потом с пугающей регулярностью использовались, как правило, по большей части для евреев и цыган. Всё равно, думала Биргит, когда-нибудь может настать и её черёд, это лишь вопрос времени – и такие мысли приносили только облегчение.

Она видела груды мёртвых тел, брошенных в повозки; оттуда свисали их руки и ноги. Она видела детей, бродивших по лагерю, как голодные бездомные собаки, понемногу чахнувших и умиравших, если только их не убивали надзирательницы просто для развлечения. Некоторые женщины, охранявшие лагерь, были даже более жестокими, чем мужчины. Одну из них, с каменным лицом, любившую мучить заключённых особо извращёнными методами, они прозвали «Зверем Равенсбрюка».

Время от времени евреек выстраивали в шеренги и уводили куда-то, откуда они никогда не возвращались. Полячек забирали поодиночке, и порой они приходили обратно, но уже не могли ни работать, ни даже передвигаться, а их глаза становились остекленевшими от пережитого ужаса. Биргит слышала, что над этими несчастными, которых называют «канинхен» – кроликами, ставят медицинские эксперименты. Эти слухи были невыносимы, хотя ей и казалось, что больше она не услышит ничего, что способно удивить её или испугать. Она чувствовала себя цепенеющей, каменеющей, будто душа вытекала из неё день за днём, капля за каплей, и с этим ничего нельзя было поделать.

Теперь, проведя здесь почти два года, она уже ничего не чувствовала, кроме усталости, и всё же не умирала. Каждое утро их с Лоттой и сотнями других заключённых посылали разгребать грязь, и Биргит казалось, что бесполезнее этого занятия трудно и придумать и что этот тяжёлый, изнурительный труд, без отдыха, почти без еды убьёт их обеих; женщин, которые падали, не в силах продолжать, избивали или пристреливали на месте.

Но однажды кто-то из начальников лагеря узнал, что до войны Биргит была часовщицей, и отправил её на фабрику «Сименс» делать двигатели для ракет «Фау-2». Лотту отправили на другую фабрику, таскать металлические листы, так что они виделись лишь по вечерам, за скудным ужином, после которого Биргит падала в постель, а Лотта начинала вечерние молитвы.

Работать на фабрике было легче, чем чистить грязь, но в то же время ужаснее. Биргит понимала, что эти ракеты будут использованы против невинных людей и против союзников, которые должны были спасти её и всех, кто ей дорог, хотя она уже не молилась об этом и почти в это не верила.

Работа, которую здесь выполняли, была гораздо важнее для военных действий Германии, чем уборка грязи, поэтому заключённых постоянно патрулировали хмурые надзирательницы, не щадившие тех, кто, с их точки зрения, работал слишком медленно. Почему-то надзирательницы думали, что побои ускорят процесс, но Биргит знала, что это не так.