– Знаешь, я тут видела сон, – сказала Бетси, и эта внезапная смена темы удивила Биргит ещё больше. – Хотя это не совсем и сон, а больше пророчество. Когда война закончится, у нас с сестрой будет дом, красивый дом. – Бетси опустилась на тонкую подушку, мечтательная улыбка смягчила её черты. – Самый красивый дом на свете – больше, чем Беже, – так называлось наше поместье в Харлеме, – с мозаичными полами, и статуями, и широкой лестницей. Я так ясно всё это видела.
– Как прекрасно, – вежливо ответила Биргит, хотя ей показалось странным, что такая возвышенная натура, как Бетси, может мечтать о чём-то столь материальном.
– Да, это прекрасно! – сияя, воскликнула Бетси. – Я знаю, что так и будет. И это будет дом для всех людей, которые так пострадали от этой войны, от этой жизни, – она обвела рукой палату и кивнула, и Биргит не сразу поняла, что Бетси тен Бум имеет в виду не бедных, истощенных больных на соседних койках, большинство которых, скорее всего, не переживут и следующие несколько дней, а медсестёр и охранников. Их преследователей и мучителей.
– О чём вы говорите? – возмущённо спросила Биргит, но Бетси лишь улыбнулась в ответ ласковой, понимающей улыбкой.
– Им нужно показать, что любовь побеждает, разве ты не видишь? Ты можешь представить, что такие поступки творят с душой того, кто их совершает? Это сломанные люди, гораздо более сломанные, чем ты и я. Только любовь может починить их и исправить.
У Биргит отвисла челюсть. Она застыла от изумления, вслед за которым резко вспыхнула ярость.
– Ведь это же зло! Вы защищаете зло!
– Да нет же! – Бетси улыбалась, но Биргит видела – её задело, что собеседница так о ней подумала. – Нет-нет, как раз потому, что они совершили столько зла, им и нужна помощь. Нельзя совершать такие поступки и не сломаться. Я верю в прощение. Я верю в исцеление по милости Бога. Вот каким будет наш дом. Дом для всех. – Она свернулась поудобнее. – Место, где можно исцелить душу. Там будут цветы… столько цветов…Представь, как хорошо будет возделывать сад… – Бетси говорила всё медленнее, она засыпала.
Биргит отвернулась, всё её тело жёг гнев. Дом для охранников концлагеря, где они будут выращивать цветы? Нет уж, пусть горят в аду. Вот во что верила Биргит.
– Ненависть в твоём сердце – как яд, который ты пьёшь, – пробормотала Бетси, не открывая глаз, – и ждёшь, что от него погибнет кто-то другой.
Она уснула, а Биргит ещё долго смотрела на неё, поражённая, и в то же время чувствовала, что она говорит правду. Пару дней спустя Бетси выписали, и Биргит время от времени задавалась вопросом, увидятся ли они снова. Сбудется ли её пророчество? Биргит не знала, хочет она этого или нет. Прощать людей, совершивших столько зла, казалось ей несправедливым, и в то же время она не могла отрицать, что Бетси права и яд в её душе отравляет лишь её саму.
Как-то, проснувшись, Биргит увидела, что у её кровати сидит сестра.
– Лотта! – Она попыталась сесть, но слабость даже спустя неделю в больнице была слишком сильной. – Что ты тут делаешь? Я думала, посетителям сюда нельзя.
– Нельзя, но медсестра очень добрая. – Лотта накрыла её ладонь своей. – Я так рада тебя видеть, Биргит.
Окончательно проснувшись и вглядевшись в лицо сестры, Биргит увидела, что у неё под глазом синяк, а вдоль щеки идут красные царапины. Это было так странно, так неправильно, что она не удержалась и воскликнула:
– Лотта, что с тобой случилось?
Сестра резко встряхнула головой, опустила глаза и, глядя на Биргит из-под светлых ресниц, ответила:
– Неважно.
– Тебя кто-то избил? Охранник? – Лотта не отвечала, и Биргит внимательнее всмотрелась в царапины – это были следы ногтей, явно женских, и вряд ли так поступил бы кто-то из надзирательниц. – Другие заключённые, да?
Лотта молчала.
С чего вдруг заключённым избивать Лотту – Лотту, всегда такую милую и добрую, Лотту, которая молилась вместе с женщинами, с которыми никто не говорил: с русскими крестьянками, со слабоумными, с проститутками, с теми, кто делал аборты! В каждом бараке была своя иерархия, обнажавшая порочность каждой человеческой души, и всё же Лотта каким-то образом смогла над всем этим возвыситься. Но вот теперь она сидела здесь с расцарапанным лицом и подбитым глазом.
– Лотта…
– Это совершенно неважно. – Лотта сжала её руку. – Важно то, что ты здесь и поправляешься. А когда тебя выпишут, ты перейдёшь в бригаду вязальщиц. И я тоже. Ну разве не чудесно?
Биргит смотрела на сестру, и до неё понемногу доходил смысл сказанного. В так называемую бригаду вязальщиц просто так не переводили.
– Как это могло получиться? – прошептала она. – Больше недели в лазарете… и лечение… – Ей показалось, что она сейчас задохнётся, – и бригада вязальщиц… – Это было уже слишком. – Лотта…
