Сестра Кунигунда снова занялась посудой, и Лотта последовала её примеру. Медленно отскребая грязную миску, она ощущала беспокойство, какого не чувствовала никогда.
Прошло всего две недели, прежде чем случилось немыслимое, неизбежное. Сёстры вновь собрались в трапезной, и настоятельница вновь обратилась к ним:
– Я только что получила известие, что сегодня утром немецкие войска вошли в Австрию. – Она вздёрнула подбородок, оглядывая их всех. – Австрийскому бундеширу было приказано не сопротивляться. Канцлер Шушниг подал в отставку, и я уверена, что впереди еще много перемен. И всё же напомню, дочери, что мы выполняем высшую миссию. Мир вокруг нас будет выглядеть совсем по-другому, но это не наша забота. – Она немного помолчала, вздохнула, чтобы успокоиться, прежде чем продолжить: – Ни для кого здесь ничего не изменилось. – Она обвела глазами послушниц, и выражение её лица стало непривычно суровым. – Мы будем продолжать служить нашему делу и тем, кто обращается к нам за помощью.
Лишь намного позже Лотта задалась вопросом, кого на самом деле настоятельница имела в виду.
Иоганна смотрела из окна гостиной на улицу внизу. Почти все здания были теперь завешаны знамёнами со свастикой. Спустя два дня после того, что называлось аншлюс – гитлеровской войны цветов – её всё ещё не отпускало чувство ирреальности происходящего.
Всё случилось так
В Зальцбурге прием был даже более восторженным. Вчера Манфред приказал всем оставаться дома, когда войска маршировали через Штаатсбрюке в старый город, к великой радости толпы. Иоганна из кухни слышала их радостные возгласы, хотя окна и ставни были закрыты, а шторы задёрнуты. Ей казалось, что в трауре только их семья, а весь мир поёт.
Отвратительная песня «Хорст Вессель»[14] гремела из каждого радио каждого переполненного кафе, и её торжествующие звуки эхом разносились по улицам. Когда Иоганна включила радио, чтобы послушать привычную программу «Если спросят женщины», вместо неё она услышала программу «Женщины в национал-социалистическом государстве».
– Как они сделали это так быстро? – спросила она у матери, но та лишь покачала головой, нахмурившись и поджав губы. За один день вся страна не просто изменилась, а совершенно преобразилась, как в спектакле после антракта, когда поднимается занавес и ты видишь уже совсем другие декорации и костюмы. Начался новый акт, совершенно неясный для Иоганны.
В тот день газеты либо выходили с пустыми полосами, либо не выходили вовсе. Банки закрылись. Нацисты маршировали по улицам под алыми знамёнами. Изменилось даже движение транспорта: многие улицы Зальцбурга с односторонним движением стали двусторонними, и автомобили безнадёжно рычали, не в силах проехать. Но, несмотря на все хлопоты и неопределённость, люди праздновали и радовались. Почему – этого Иоганна не могла понять.
Прошло полгода с тех пор, как Франц оставил её у Зальцах. Полгода, в течение которого они всё больше отдалялись друг от друга, почти не говорили, и не было больше ни игривого флирта, ни беззаботной дружбы, которые были Иоганне так дороги и в которых она так отчаянно нуждалась. В его глазах уже не было дразнящего блеска, на щеках – ямочек. Глядя на него, Иоганна думала – вдруг ему так же плохо, как и ей.
Сперва попытаться с ним помириться ей мешали обида и гордость, и она сосредоточилась на секретарских курсах, которые оказались намного скучнее, чем она предполагала, на том, чтобы найти работу и получать деньги. Потом, после того как Вернер пришёл к ним на ужин, ей показалось, что Франц может смягчиться. Она видела, как он смотрел на неё, когда она так резко ответила на разглагольствования нациста-жениха Биргит, и на следующий день, дождавшись, пока он останется в магазине один, подошла к нему.
– Мы так и будем продолжать дальше? – тихо спросила она, стоя в дверном проёме и сцепив руки. Франц склонился над часами; отец и Биргит пошли ужинать, а он сказал, что сперва закончит работу.
– А как ещё мы можем продолжать? – ответил он безразличным тоном, не оставляющим ей никакой надежды.
– Франц. – Она стояла, теребя фартук, расстроенная и своей нерешительностью, и его упрямством. – Прости за то, что я тебе наговорила. Ты, конечно, понимаешь, что я не хотела?
– Понимаю.
– И если ты хочешь рассказать о нас моим родителям – рассказать кому угодно – то давай! Я не против.
Он наконец оторвался от работы, приподнял бровь.
– Вот как, ты
