– В аббатстве Ноннберг. Там есть монахиня, которая нам помогает. Кунигунда, – добавила она на тот случай, если Вернер подумает, что это Лотта. Её сердце бешено колотилось, желудок скрутило в тугой узел. Что, если она совершила ужасную ошибку? Что, если она всё разрушила? Вернер мог рассказать кому-то о ней, о Кунигунде, обо всех её тайнах. – Ты же понимаешь, правда? – умоляюще прошептала она. – Ты должен. Ты теперь понимаешь, Вернер, что выхода нет…
– Понимаю ли я? – У него вырвался не то всхлип, не то стон, он уронил голову на руки. Биргит в замешательстве и ужасе смотрела на него. – Биргит, – сдавленно прохрипел он, – как ты могла? Разве ты не знаешь, до чего это опасно? Если это выяснится, тебя отправят в лагерь, и это в лучшем случае.
– Я знаю.
– Ты вообще представляешь, что такое лагерь? Нет, конечно же нет. Ты не можешь представить. – Он поднял голову, встряхнул ею, вынул из кармана пачку сигарет. Биргит смотрела, как он закуривает, глубоко вдыхает дым; она не знала, о чём он думает.
– Ты… ты злишься? – пробормотала она, разорвав мучительную тишину. – Ты же не…
– Конечно, злюсь! Но не потому, что обожаю Гитлера или ненавижу евреев, как бы твоя семья обо мне ни думала, а только из-за
– Я знаю, что это опасно, – тихо сказала она. – Просто доверься мне. Я не говорю, что это легко…
– Значит, ты готова отдать жизнь за помощника твоего отца? – В его голосе звучало скорее отчаяние, чем презрение.
– Я готова отдать жизнь за благо человечества, – ответила Биргит. Вот что вынуждало её выбираться из дома среди ночи и стоять на страже, пока Ингрид подкладывала бомбы под поезда, воровала оружие и совершала другие противозаконные действия. Ей было очень страшно, но она понимала, что так надо. – Но ты прав, Вернер. Мы не можем утратить человечность. Вот что делаю я, чтобы её сохранить.
Долгое время он молчал и курил, потом устало пробормотал:
– Так вот зачем ты расспрашивала меня, где я бываю и что делаю. Чтобы передавать информацию этим коммунистам?
Биргит молчала.
– За это тебя совершенно точно убьют. Как предательницу. Меня, скорее всего, тоже. Почти наверняка.
– Я никогда… – Она замялась, не зная, что сказать. – Мне очень жаль, – проговорила она наконец. – Ты же понимаешь, мне пришлось…
Он не ответил.
– Ты же не собираешься… – Она сглотнула, не в силах продолжать. Взгляд Вернера был полон тоски и боли.
– Выдать тебя? Ты всерьёз думаешь, что я на такое способен, Биргит?
– Я думаю, что ты хороший человек, – уверенно ответила она. – Хороший человек, втянутый в ужасную, чудовищную ситуацию. Не возвращайся туда, Вернер. Ты тоже можешь прятаться в аббатстве вместе с Францем…
– Прятаться до конца войны? – Он смотрел на неё, не веря своим ушам. – А что потом? Гитлер намерен победить, чего бы ни стоила победа, и ты это знаешь. Даже сейчас я не сомневаюсь, что так оно и будет.
– Всё, конечно же, изменится. Эта… эта бойня должна однажды прекратиться.
– Значит, будет ещё хуже. – Вернер бросил окурок в окно, мрачно смотрел, как он падает на землю. – Я не вижу будущего ни для кого, Биргит, неважно, что случится. Победим мы или проиграем, мы в любом случае катимся в ад.
– Значит, по дороге мы должны совершить столько добра, сколько сможем, – твёрдо сказала Биргит. Вернер лишь покачал головой, молча завёл машину и вновь вырулил на дорогу. Весь остаток пути до Зальцбурга никто из них не проронил ни слова.
Война шла. Она не могла не идти. Хотя монахини Ноннберга должны были быть выше мирских дел, Лотта и несколько других монахинь продолжали вечерами слушать радио в келье настоятельницы и пытаться отличить пропаганду от правды.
В прошлом месяце в войну наконец вступили американцы, к облегчению и радости многих, хотя никто этого не признавал. Наверное, теперь, когда они были на стороне союзников, победа была лишь вопросом времени. Но Германия по-прежнему вела нескончаемую войну с Советским Союзом, а тем временем бомбардировщики союзников, по-видимому, обстреливали небо, хотя ни один из них не достиг Зальцбурга. Лотта слышала по радио о бомбах, падающих на Францию, а иногда и на Германию. Она могла лишь надеяться, что вскоре «летающие крепости» Соединенных Штатов будут господствовать в небе.
Они ждали. Лотта продолжала выполнять свои обязанности, отдавать дань Сопротивлению и послушанию и пришла к выводу, что эти понятия более чем близки. Франц продолжал жить в аббатстве, другие приходили и уходили. Лотта понимала, что она не такая храбрая, как Кунигунда, но была рада и тому, что хоть чем-то ей помогает.
Когда кто-то скрёбся в ворота, иногда именно она их открывала. Коммунисты, католики, беглые арестанты – кем бы ни были эти люди, имён которых Лотта не знала, она давала им приют и еду, а когда они уходили, молилась за них.
