Наутро, с тяжелым сердцем проводив Гаврика в сад, уже в школе Анна Павловна – как бы невзначай – поинтересовалась у своей подруги, завуча Светланы Петровны, не помнит ли та весталки Юлии времен правления Каракаллы.
– Это не весталка, дорогая моя, это мать императора – Юлия Домна. Историю учить надо, – пошутила завуч, дружелюбно похлопав по плечуисторичку.
– И чем же она так известна?
– Ну, как тебе сказать!? В сущности, ничем. Разве что, сына своего очень любила… Правда, несколько противоестественно, – с улыбкой пояснила Светлана Петровна.
– Разве материнская любовь может быть противоестественной? – не поняла Лосева.
– Кровосмешение, дорогая моя, кровосмешение! – завуч искоса взглянула на коллегу. – Что-то ты не нравишься мне сегодня. Не заболела ли?
Анна Павловна отмахнулась.
– А как подарок-то, понравился Гаврику? Обрадовался?
– Еще как! – Анна Павловна опустила глаза. – Только странно все как-то. Нехорошее у меня предчувствие.
– Ты, подруга, о плохом не думай. Плохое в прошлом осталось. А теперь иди в класс, звонок через две минуты. А после поговорим…
Целых три дня Гаврик, мама и Бимка жили в любви и согласии. Эти дни действительно были особенными – все уличные обиды сынишки и ночные слезы матери отступили сами собой, мир вокруг уже не казался враждебным и несправедливым. Отстала даже новая воспитательница детсада с физиономией безумного Шекспира.
Для Гаврика это маленькое счастье было и вовсе живым, одушевленным: он до боли в коленках возился со своим маленьким черным комочком, росшим не по дням, а по часам. Иногда Гаврик с трепетом разглядывал новенькие разноцветные домики-гирлянды, доставая из поблекшего комода деревянный ящик из-под прошлогодних апельсинов. Казалось, гирлянды только и ждали своего звездного часа, и до него оставалось совсем немного.
Анна Павловна все не могла нарадоваться на Гаврика, который восхитительно преображался на ее глазах. И так продолжалось целую вечность, чудесным образом поместившуюся в эти три счастливых дня.
А на четвертый день – это случилось накануне Нового Года, когда Гаврик последний раз перед каникулами проснулся в детском саду во время тихого часа – исчез маленький Бимка.
Сначала Гаврик не поверил, что коробка пуста. Он сонно разворошил пушистые одеяльца, перевернул картонную спаленку своего любимца вверх дном – пусто! Потом решил, что Бимка где-то играет рядом, и поскольку все дети еще спали, играет он очень негромко.
Гаврик позвал шепотом: «Бим-ка».
Тишина.
И тут в его послушную головку закралась страшная недетская догадка. Настолько страшная, что морозная бездонная прорубь в сравнении с ней показалась всего лишь недоброй забавой. Уже через секунду Гаврик – как был, босиком и в трусиках – ворвался в кабинет новой воспитательницы и истошно завопил, разбудив самых неисправимых сонь:
– Это ты, я знаю, ты забрала Бимку!
Дикая ярость перекосила лицо воспитательницы. Она в два прыжка покрыла расстояние, отделявшее ее от мальчика, и больно ударила его по щеке.
– Как ты смеешь, щенок? Раздавлю твою гадину!
Победно оскалившись, она бросилась вон из комнаты. Гаврик безжизненно заскулил и повалился на холодный кафель кабинета. Сквозь его мокрые ладошки еле-еле пробивалось тоскливое: Б-И-М-К-А.
Наконец, Гаврик оторвал руки от лица, присел на корточки и уже ни у кого жалобно попросил:
– Отдай… Он без меня не сможет.
И в чем был – в трусиках и босиком – выскочил на заснеженную улицу.
Его нашли поздно вечером, в сугробе, у самого дома. Пушистые хлопья нега застилали улицу переливающимся в свете фонарей ровным саваном, и если бы не дворник, заинтересовавшийся торчащим из сугроба темным предметом, тело Гаврика, возможно, обнаружили бы лишь весной, когда солнечные лучи обнажают страшные зимние трофеи.
Ни в новогодний праздник, ни на Рождество в опустевшем доме Лосевых так и не зажглись елочные огни.
В школе с тревогой ожидали появления Анны Павловны, но когда она переступила порог учительской, даже Светлана Петровна ужаснулась ее виду: грязные спутавшиеся волосы, осунувшееся кирпичного цвета лицо с бурыми мешками под глазами, тряпье вместо одежды. От Анны Павловны несло водкой и прежде, чем она успела выдавить из себя «здравствуйте», ее подхватили под руки и отвезли домой.
Светлана Петровна помогла ей принять душ. Утром на работе они появились вместе.
– Сможешь вести занятия? – еще раз поинтересовался директор.
– Да, – сухо ответила Лосева.
Шестиклассники встретили ее с беспокойством, однако первые 10—15 минут ничего необычного в поведении «спившейся исторички» ученики не выявили.
– Что на сегодня задано? Древний Рим… Кто хочет ответить? – Анна Павловна безучастно оглядела класс. – Если…
Вдруг до боли знакомый писк раздался где-то рядом, будто восстав из недалекого прошлого.
– Что? Где это?
Учительница судорожно ухватилась за край доски, едва не потеряв сознание: прямо перед ней, на первой парте, у отличника Кузнецова в руках копошился маленький черный комочек.
– Бимка? – шепнула Лосева.
– Что с вами, Анна Павловна? – удивился Кузнецов. – Никакой это не Бимка, это Куджо. И вообще, у него батарейки садятся.
