Она молчала. Растрепанные волосы, фиолетовые мешки под глазами – сегодня она была похожа на истерзанную Жанну Д'Арк, побежденную Еву Браун кисти последнего художника обреченной эпохи. Нездоровый, очень нездоровый румянец выдавал ее страшное состояние. И все же это была она… Приблизившись к Александру, Наташа дрожащей ладонью погладила его по шершавой щеке и негромко всхлипнула. Александр попытался утешить ее, но тщетно. Николай Чудотворец печально, понимающе кивнул ему с иконы, висящей напротив, и беспомощно развел руками. Опоры рухнули, разверзнув бесконечную вечность. Вечность закашлялась и затихла. Он вспомнил все. И сделал шаг к своей последней войне:
с черным и белым, с крестиками и ноликами;
с беспечными вакханками и Дантесом;
с мальчиком и его пальцем;
со спящей царевной и Черномором;
с ворошиловскими стрелками
и литовскими биатлонистками…
С самим собой.
7.46.
Люди в черном, пришедшие в тот морозный январский вечер к этому дому на Мойке, в недоумении столпились у входа.
Наташа не открывала, хотя стучали непрерывно.
– Может, отошла куда? – удивлялись одни.
– Надо бы милицию вызвать! – советовали другие.
Какой-то старенький майор-отставник, весь в орденах и медалях, спешно отправился к соседям звонить «01», да так от них и не вернулся – прихватило сердце.
Когда, наконец, взломали дверь, в большой комнате обнаружили Наташу, лежащую без чувств у старинного дивана. Доктор нащупал пульс.
– Слава Богу, с ней все в порядке! Утомилась, переволновалась… Это бывает.
Доктор удовлетворенно оглядел собравшихся. О подол его белоснежного халата заискивающе терся огромный рыжий кот. Яркое зимнее солнце залило всю комнату неестественно-потусторонним светом, а на столе – за накрытым корочкой хлеба граненым стаканом – стояла фотография в черной траурной рамке.
И фотография была пуста.
Никогда еще утро не казалось ему таким безмятежным и чистым. Не ныла поясница, не болела голова – это его несколько встревожило. Он перевернулся на бок и столкнулся – глаза в глаза – с ненавистным Розенбаумом, хлопчато-бумажно улыбающимся не только уголками стремительных губ, но и сверкающей лысиной.
– Привет.
Скользнул взглядом выше – бархат загорелой шеи, четкий рельеф подбородка, разлет тонких бровей, ровная золотистая челка…
– Где твои очки? – потягиваясь, спросил он.
– Мне они больше не нужны, милый, – на мгновение зависла над ним, потерлась кончиком носа о его щеку и упорхнула на кухню. Он кубарем скатился с кровати и к превеликому удивлению не обнаружил в комнате – на полу и журнальном столике – следов вчерашней попойки: ночь! три «Анапы»! две! дымок «Camel»… один… пуск… Вспышка…
– А дальше? Дальше я уснул!
Он взглянул на часы и едва не подпрыгнул от неожиданности – проспал! «Уже час, а я все дома. Впрочем, работа не волк…» Он наспех умылся («Наконец-то дали горячую воду!»), натянул выглаженные брюки, надел свежую рубашку. Заглянул на кухню. Жена указала на дымящуюся чашку:
– Пей, остынет ведь, – и сама сделала глоток.
Что-то новое неуловимо сквозило в ее поведении. Он принюхался – другой запах на кухне. Взглянул на обои – возникло ощущение, будто их только что поклеили. И впервые журчащий из магнитофона Розенбаум совсем не раздражал его.
– Сегодня задержусь… Что бы выдумать насчет опоздания?
– А ничего не выдумывай. Никто и не спросит.
– Как это? – удивился он.
– Да так… Ладно, иди, но все-таки не задерживайся, мы ведь вечером ждем гостей!
Он кивнул, не понимая, о каких гостях идет речь, и вышел, обещав быть к семи.
Выйдя из подъезда, он вспомнил, что еще вчера этот чертов лифт не работал, а на первом этаже перегорела лампочка. «Неплохо бы похмелиться», – подумал он, считая наспех ссыпанную в карман мелочь.
У павильона толпились люди. Он приблизился, спросил, указав на лежащего под деревом парня:
– Что, напился?
– Нет, – несколько пар насмешливых глаз уставились на него. – Просто человеку хорошо стало.
– А-а, – протянул он и передумал пить.
В первом же подошедшем троллейбусе было несколько свободных мест, что обычно редкость, и он плюхнулся в заднее кресло, удовлетворенно отметив про себя, что в обеденное время ездить на работу куда приятнее, чем по утрам – ни давки, ни настырных контролеров. Только он об этом подумал, как к нему подошла полная женщина и неправдоподобно вежливо сказала:
– Ваш билетик…
Он полез было в карман за мелочью, но контролерша остановила его, легонько коснувшись плеча.
– Нет, что вы! Я вовсе не то имела в виду. Вот ваш билет! – и протянула ему крохотный желтый листочек с синими буквами. – Странный вы…
