Он пытался успокоить меня, но я была слишком зла на него, слишком зла на себя. Я была не просто влюбленной дурочкой. Я была дурой. Обманута мужчиной, шептали голоса в моей голове. Как твоя мать.
В Париже с комиссионными, которые я зарабатывала с того дня, как девять лет назад расписалась в бухгалтерской книге на бульваре Малешерб, я сама могла о себе позаботиться. Я вышла замуж за Оскара не из-за денег, но он заставил меня поверить, что они у него есть. Деньги означали свободу.
Я доверяла Оскару, доверяла ему настолько, что уехала в Канаду, оставив Габриэль, а теперь, когда моя сестра нуждалась во мне больше всего, я была далеко.
Это была агония. Я отправляла телеграммы, пытаясь с их помощью выразить сочувствие, дать понять, как сильно я хочу быть там, чтобы согреть Андрэ своей любовью, бедного Андрэ, который потерял человека, заменившего ему отца, но Габриэль не отвечала. Я писала письма, в которых объясняла положение Оскара, умоляла ее прислать денег на обратный проезд. Я могла бы оставаться с ней столько, сколько ей нужно, а потом вернуться к Оскару. Он должен был понять.
Она по-прежнему не отвечала.
Я обратилась к Эдриенн с просьбой рассказать о состоянии Габриэль.
Она в отчаянии, писала Эдриенн. Бедная Габриэль. Она ни с кем не хочет разговаривать. Кроме этой ужасной Миси Серт. Лучшее, что можно сделать, – это ждать. Ей нужно время, Нинетт.
Я не могла заставить себя попросить денег у Эдриенн. Если у Габриэль есть собственные средства, то Эдриенн пришлось бы взять их у Мориса. Я не могла поставить Оскара в такое неловкое положение, и в каком бы я ни была отчаянии, как бы я ни сердилась на мужа, я не могла так поступить с ним. Другой мужчина, заплативший за меня, не будучи моим родственником, выпотрошил бы остатки его достоинства.
У меня оставался только один вариант. Семнадцать сундуков с платьями.
Пока Оскар работал клерком в адвокатской конторе своего отца, мы с Жанной посещали универмаги и магазины в Виндзоре и Детройте. Мы показывали им вещи из коллекции Габриэль, самые изысканные платья с кружевами и вышивкой, обращая внимание на мелкие детали и ручную работу. Мы показывали им повседневную одежду, спортивную. Магазины могли бы продавать коллекцию, пока я найду место для бутика.
Но реакция везде была одна и та же:
– Здешние женщины никогда не будут носить такие наряды.
Детройт, как выяснилось, совсем не походил на Париж.
Через два месяца после гибели Боя наконец пришло письмо от Габриэль:
«Твой долг быть рядом с Оскаром, Нинетт. Твое возвращение в Париж мне не поможет. Ничто из того, что ты или кто-либо другой можете сделать или сказать, мне уже не поможет. Я потеряла Боя. Я потеряла все».
Вереница придорожных домиков по виндзорской стороне реки Детройт оживала по ночам. «Айленд ВьюИнн». «Чаппелл Хаус». «Рандеву». «Эджуотер Томас Инн».
То были бары, так называл их Оскар. Места с тайными ходами. Скрытые винные погреба. Наблюдатели, дозорные и сигналы, предупреждающие о приближении полиции. В считаные минуты покрытые зеленым войлоком игорные столы складывали, напитки выливали, бутылки прятали.
В Штатах появился так называемый «сухой закон». В Онтарио – Закон о воздержании. Но в отличие от США канадцам разрешили производить алкоголь, вывозить его, но не пить. В этом не было никакого смысла.
Той весной и летом подпольные бары стали нашим спасением от удушающей атмосферы в родительском доме Оскара, унылого однообразия и возникшей между нами напряженности. Мы танцевали под диксиленд-джаз, пили виски и бурбон, играли в рулетку, блэкджек, покер, мой арсенал азартных игр расширился. Народ в барах был дерзкий, вульгарный и, как ни странно, очаровательный. Из Детройта приезжали автомобильные магнаты, на стоянках было полно родстеров[81] и седанов, которые зимой просто переезжали замерзшую реку. Форд. Фишер. Додж. «Большие шишки» – так их называли. Они были нуворишами, но, несмотря на свое богатство, не умели одеваться, в них не было элегантности и вкуса. Когда стало достаточно тепло, их дорогие лодки и яхты выстроились вдоль причалов. К толпе всегда примешивались сомнительные личности, которых я избегала, – мужчины с револьверами за поясом или владельцы винокурен, сорившие наличными.
Мы с Оскаром гуляли почти до рассвета. Что еще мы могли делать? Сидеть дома и слушать радио с родителями, пока его мать продолжала меня игнорировать, а отец вечно хмурился? Мы были взрослыми людьми. Мой муж воевал в Королевских ВВС. Я привыкла руководить бизнесом, постоянно чем-то заниматься.
Бедный Оскар. Половину дня он посвящал тому, чтобы осчастливить отца, а вторую – чтобы успокоить меня. Он был измучен, его красивое лицо поблекло от напряжения.
– Так будет не всегда, – повторял он, но в его бархатистых глазах читалась тревога.
