В тот вечер я отправилась в ресторан на улице Буасси д’Англас с Габриэль, Боем и его друзьями, включая Элджи. Оказалось, что Лучо тоже обедает там, с другой компанией.
Наши взгляды встречались на протяжении всей трапезы, и в конце концов он подошел к нашему столику.
– Антониета, – произнес он так, что я вздрогнула. – Я не помешаю? – Он взглянул на Элджи. Бедный Элджи! Его розовое лицо побледнело и пошло багровыми пятнами.
– Вовсе нет, – ответила я, и Лучо скользнул на банкетку рядом со мной, его рука была совсем близко.
Остаток вечера я беседовала только с ним. Элджи в конце концов отвернулся к своим товарищам, а затем и вовсе исчез. Я расспрашивала Лучо об Аргентине, о том месте, которое он называл пампасами. Я хотела знать, как выглядит край, откуда он родом и который так любит. Он с удовольствием рассказывал, и я представляла золотисто-коричневый пейзаж, бесконечное небо, равнины, простирающиеся за горизонт, плодородную землю, свежую траву, холодные и чистые ручьи, табуны лошадей, живущих свободно, инстинктами, не запертых в конюшнях, в загонах, где их чувства притупляются.
– Ты необыкновенная, – сказал он. – Большинство женщин говорят о своей последней прическе или светском триумфе. Только не ты. Каким-то образом ты заставляешь меня говорить о тех сторонах моей жизни, которыми я обычно не делюсь.
– Ты не против? – смутилась я.
– Мне это нравится!
Он спросил обо мне. Я не могла солгать и поведать ему историю, которую выдумала Габриэль, про старых тетушек в деревне. Только не ему. Я откровенно рассказала о нашей матери, о том, как Альбер бросил нас, об Обазине, о сиротском приюте и монахинях, пансионате в Мулене.
И о Виши.
– Иногда мне кажется, что я не принадлежу ни одному общественному слою. Класс, в среде которого я родилась, меня отталкивает, считает заносчивой, просто потому что я пытаюсь совершенствоваться. А сильные мира сего не хотят меня принять как раз из-за сословия, в котором я родилась. Я – промежуточное звено.
Он на мгновение задумался.
– Я человек, родившийся в пампасах, среди лошадей и бескрайних горизонтов, посланный учиться в Англию, где меня считали южноамериканцем и чужаком. Затем я вернулся обратно в Аргентину, где меня стали считать англичанином и чужаком. На самом деле я не принадлежу ни той, ни другой стране. Видишь ли, Антониета, ты не одна такая. Мы оба где-то посередине.
Существовало еще одно промежуточное звено, которое он не упомянул: брак, скрепленный на бумаге, но не в сердце, своего рода чистилище между раем и адом.
Мы говорили о наших призраках. Мои призраки. Его призраки. Его отец. Его жена. И всегда между нами чувствовалось притяжение, словно невидимая нить связывала нас. В какой-то момент нашего разговора он заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос, отчего я потеряла мысль. Когда я рассказала ему о Джулии-Берте, он коротко пожал мне руку.
Ночь закончилась, как обычно, поцелуем в щеку, и я снова ушла в свой мир. Пространство между нами все еще было огромным, а наши чувства заперты на замок.
В следующую субботу я увидела Лучо на игре в поло в Булонском лесу, куда пришла с Габриэль и Эдриенн посмотреть матч и заодно показать шляпки
Лучо был в центре внимания, все замирали, когда он направлял своего коня к мячу, стремительно мчась по полю, опережая остальных. После окончания состязания и вручения трофеев игроки смешались с толпой. Лучо намеревался поговорить о своих лошадях, и я видела, как он беседовал с группой мужчин. Но к нему подходили и женщины. Красивые женщины, которые хлопали ресницами, кокетливо наклоняли головки и улыбались. Меня внутри словно скрутило узлом. Конечно, у Лучо были любовницы. Он не святой. И он очень привлекательный мужчина. Я твердила себе, что меня это никоим образом не касается.
И все же облегченно вздохнула, почувствовав наконец его руку на своей и услышав шепот, щекочущий ухо:
– Антониета.
На мгновение он снова стал моим.
Казалось, я вижу его повсюду. В воскресенье днем он был на ипподроме, где Эдриенн, Габриэль и я наблюдали за участвующими в скачках лошадьми Этьена и Мориса. В перерыве между заездами Лучо покинул ложу джентльменов и присоединился к нам, его глаза задержались на мне, прежде чем он поклонился, приветствуя меня.
– Они быстрые, но слабые, – сказал он, когда чистокровные лошади пронеслись мимо; их топот заглушило биение моего сердца. – Криолло не так быстры, но более выносливы. Я думаю, что французская армия оценит их.
– Люди увидят, что аргентинские лошади – лучшие в мире. – Я улыбнулась.
– Они близки к этому. А ваши шляпы?
Я посмотрела на трибуну для дам, предназначенную для жен членов Жокейского клуба – у мужчин была отдельная секция, куда они могли приводить своих дам, – это было похоже на взрыв фруктов и цветов. Но на некоторых самых смелых женщинах были шляпы, выделявшиеся своей строгостью, соломенные канотье с одной лентой, широкополые шляпы с эффектным бантом.
– Здесь есть несколько «Шанелей», – ответила я с гордостью.
