Сеть Сирано полностью

Нет, конечно, я справлюсь. Я сильная. Вернее слабая, но стремлюсь. Себя переделать – делать нечего. Еще пару-тройку месяцев и свободна, как ветер. Ведь даже в стихах я уже другая. Воительница, меченосица, гордая непосрамительница отечества. Илюшенька на днях почитал – ужаснулся:

– Что ты пишешь, Олька? Бред какой-то.

– Это ты про что? – я приподнялась на локте и заглянула через его плечо.

– Да вот здесь, в конце…, – Илюшенька принялся декламировать, – Скажи чертополох и смысл понятен – подальше отойди и плюнь через плечо. Их, сорняков, как и на солнце пятен, не извести. И что? Кого-нибудь остановила опасность вляпаться в любовь? Кому-нибудь мозгов хватило не подползать… и так далее. Это я, что ли, с твоей легкой руки, чертополох?

– С чего ты взял, Илюшенька?

– Ну как же! Ты же поэт, значит, ты облекаешь свою повседневную действительность в образы и нетрудно, знаешь, догадаться, «ху из ху».

– Да брось ты, – я обняла его за плечи и прижалась к спине, – не бери в голову. Ничего это не значит.

– Да как же не брать в голову? Смотри, что ты дальше пишешь: В меня твое попало семя, – ну с этим я согласен, но дальше, – и я сама его взращу. Болит душа, болит все время. Не понимаю. Не прощу. Что, Олененок мой, ты мне не простишь? Чем я перед тобой провинился? Может, мы немножечко беременны?

– А если бы и так, то что?

– Ну ничего, в общем, особенного, – Илюшенька ловко вывернулся из моих объятий и встал, – родим кого положено и вырастим. Ты же знаешь, я тебя люблю.

– Вот только трендеть не надо… Вырастит он, – я села на кровать и под аккомпанемент собственной распевной декламации стала натягивать колготки, – А что любовь? Ведь это мыльный шар, блестящий, радостный, но и неуловимый; не-су-ще-ству-ющей красавице любимой мы расточаем страсти жар!      

– Не надо, Оля, мы не в аудитории, – Илья смотрел в окно и не мог или не хотел видеть, как я одеваюсь.

– Я просто отвечаю на твой вопрос, – я взяла с тумбочки сигареты, – эти шедевральные строчки из «Сирано» как будто специально для меня придуманы. Чтоб я не мучилась и могла легко облечь в красивую литературную форму свои более чем скромные поэтические притязания. Так что успокойся, дружок, чертополох – это не ты, а другой, не-су-ще-ству-ющий в природе красавец. Это его я воспеваю, не тебя…

– Значит, про желтые цветы, про пепел, про серого волка – это все лишь твои бредовые фантазии?

– Разумеется, фантазии, – я тщетно пыталась прикурить, – или ты меня ревнуешь?

– Я? Тебя? – Илюшенька улыбнулся снисходительно, но тут же удивленно поднял брови, – а что есть повод?

– Что ты, милый мой, я верна тебе как собака. Я же – не ты…

– Вот и попалась! – обрадовался Илюшенька. – Слушай, тебя цитирую! – он снова открыл тетрадь: – Что, в сущности, твои мне бабы? Их тьмы и тьмы… А я одна была тебе надеждой слабой… Не окунув в меня пера, ты мне не посвятил ни строчки, ни запятой, ни междометья «ах»… Что мне осталось? Желтые цветочки. И снег, как пепел на губах…

– Ну и что? Что здесь такого? Пустые глупые слова…

–Дорогая моя, это не просто слова, это твоя бестолковая и беспочвенная ревность.

– Ну, а причем здесь желтые цветочки, Илюшенька?

– Пора бы знать, радость моя, что желтые цветочки – вестники разлуки, цвета запоздалой утренней зари… Образность, Оленька, одна из отличительных особенностей поэзии. И вся твоя конспирация липовая яйца выеденного не стоит.

– Как же ты все-таки себя любишь, мой хороший! – усмехнулась я, – но клянусь тебе, чем хочешь, не о тебе я пишу. И даже не о себе. Моя лирическая героиня гораздо лучше меня. Честнее, смелее, тверже. Добрее, искренней, любвеобильней. Хотя… Последнее… Куда уж более? – я почувствовала, что краснею, и чтобы Илья этого не заметил, отвернулась от него и продолжила, как ни в чем не бывало: – а герой? Так он вообще отсутствует. Абстрактный идол и большой оригинал.

– Ты обманываешь себя, дорогая. Весь опыт мировой поэзии…, – вдохновенно занудил Илюшенька, – указывает на то, что у любого лирического героя было когда-то конкретное имя, фамилия и даже должность.

– Должность? Не смеши меня. Лирический герой, он же зав. кафедрой!

– Ну, положим, не так конкретно. И все-таки, я бы попросил тебя, – Илья слегка замялся, – не могла бы ты несколько повременить с публикацией?

– А что такое? Это может тебе как-то навредить?