– Ты же знаешь, я не ем сладкого…
– А я ем, – спокойно сказала тетка, – сегодня уже второй раз.
– Как у тебя все изменилось, – рассеяно сказала Витка.
– Разве? – удивилась тетка, разглядывая прошлогодние обои, – а ты чаще заходи.
Повисла осторожная пауза.
Тетка снова нарушила молчанье:
– Может, коньячку?
Сказала и вспомнила, какой, к черту, коньяк? Они с Надькой вчера проинспектировали даже скудную теткину аптечку на предмет спиртосодержащих жидкостей.
– Я с утра не пью, – потупила глазки Витка.
– Ну, тогда давай к делу, – не выдержала тетка.
Витка не шелохнулась.
– Или, может, ты по мне соскучилась? – тетка почувствовала непонятное раздражение, – или по кому другому?
Витка порывисто вскочила и бросилась к дверям.
Тетка хотела ее догнать, но почему-то раздумала.
Хлопнула входная дверь, потом дверь лифта, пауза, еще раз дверь лифта, пауза… И снова трель соловья.
– Заходи, – тетка, как ни в чем не бывало, раскрыла ей свои объятья, но на этот раз пропустила Витку вперед себя, – в мою комнату проходи. Сейчас я тебе его покажу.
Витка, почти спокойная и одновременно строго сосредоточенная, села рядом с теткой у монитора и принялась ждать.
Тетка быстро проделала все необходимые операции, и вскоре на экране высветилась Сашкина до слез знакомая физиономия.
– Никогда бы не подумала, – тихо сказала Витка.
– Чего ты не подумала? – не поняла тетка.
– Что вот так свидеться придется…
Она еще некоторое время молча пялилась в экран, потом поднялась и направилась к выходу.
– Спасибо, Таня, – сказала она в дверях.
– Да чо там…, – неожиданно растрогалась тетка, – заходи, ежили чего…
Дверь, лифт, тишина.
Странный, однако, визит. Хотя, что тут странного? Вчера Надька с перевернутым лицом, сегодня вот Витка. А у меня какое лицо, вдруг встревожилась тетка и кинула взгляд на старинное зеркало в прихожей. Старушечий жест – ладонь, прикрывающая губы. Махровый халат, шаль на плечах, на ногах валяные тапки «прощай молодость». По краю меховая опушка, двести рублей в базарный день. А ты говоришь, мои года – мое богатство…
Я вернулась домой довольно поздно. Но они еще вовсю веселились. Телевизор орал, дым висел коромыслом, стол ломился. Тетя Надя Чигавонина, тетя Вита Чмух и дорогая мамулечка пировали с большим размахом.
– По какому поводу галдеж? – я зашла на кухню и чуть не задохнулась, – хоть бы форточку открыли, дышать нечем!
– Оля, ты должна с нами выпить, – одной рукой тетя Надя размахивала бутылкой, другой – настойчиво пыталась приложить меня к своей необъятной груди. – Кто с нами не пьет, тот или хворый, или подлюка.
– Оставь ребенка в покое, – вмешалась мама, передавая мне чистую тарелку, – поешь лучше, доча, чай оголодала.
Мама всегда переходила на совершенно несвойственный ей деревенский диалект только в двух случаях: когда сильно волновалась, или, что гораздо реже, когда выпимши была.
– Тетки, как вам не стыдно! – я положила себе салат и потянулась за колбасой, – вас даже на улице слышно! Иду и думаю, какие свиньи мне сегодня спать не дадут?
– Прости нас, Оленька, – запричитала тетя Вита, – у нас сегодня большой праздник, встреча, так сказать, выпускников…
– Ага! – заржала тетя Надя, – встреча выпускниц! Причем одной и той же школы имени Сашки Епифанова!
Из дружного рассказа тети Нади и тети Виты я впервые узнала, кто такой Сашка Епифанов, чем занимается, чем знаменит и кем он им всем приходится. Елы-палы, жесть суровая, кто бы мог подумать? Один на всех любовник, а заодно и Ирки Чигавониной отец!
Потащили к монитору, давай показывать, хвастаться, вспоминать, кто первый, кто потом, кто одновременно. Старушки-веселушки, девчонки-развращенки, бабуси-я-смеюся… Никогда бы не поверила, если бы ни эти живописные воспоминания оставшихся в живых очевидцев. Пошлость какая, какой сивый бред.
Моя реакция их немного удивила и даже разочаровала.
– Ничего ты не понимаешь в женской солидарности, – сказала тетя Вита.
– А особенно в женской дружбе, – подхватила тетя Надя.
– Хороший тост! – обрадовалась мама, – за дружбу надо выпить.
И они обратно поковыляли на кухню сначала запить, а потом и запеть ошибки своей молодости:
– А любовь, как сон, а любовь, как сон, – старательно выводила тетя Вита.
– А любовь, как сон…, – вторила ей тетя Надя.
– Стороной прошла…, – подхватила мама.
С трудом, но мне удалось от них вырваться. Какое-то время из кухни еще доносились короткие обрывки фраз, взрывы хохота и хоровое пение, но часам к трем ночи они угомонились и разошлись.
