– Господи! – всплеснула руками тетка, – и что только вы в нем нашли?
– Ты знаешь, Таня, какой он красивый! – заулыбалась Надька, – как поздний Никита Михалков или средний Вилли Токарев… Голос такой ласковый… Глаза бархатные… Таня, я по нему умираю…
– Да поживи еще немножко, порадуйся…
– Я и радуюсь, Таня, я и живу… Им одним…
– Бедная Витка!
– У тебя сегодня все бедные! – снова взорвалась Чигавонина, – одна я богатая! Бедная Витка! Бедная Ирка! Думаешь, легко, Таня, мне было одной дочь поднимать?
– Это ты мне говоришь?
– Ну да, Таня, ты тоже мать-одиночка. Только Витка как порядочная устроилась!
– Не завидуй, Надь. Ее жизнь тоже не малина.
– Это почему еще не малина? Дом – полная чаша. Ни дня не работала! Не то, что мы, Таня, верблюды ломовые!
– А тридцать лет под Пашей полежать не хочешь?
– А ты что думаешь, она вместе спят?
– А дети-то откуда?
– За всю жизнь, может, и было четыре раза. А так, Таня, я точно знаю, они все тридцать лет, как брат и сестра.
– Я тебе не верю.
– И не верь. Но кому, как не мне, знать?
– Надя! – до тетки, наконец, дошло, – так ты все это время с Виткиным Пашей?
– А что? Она мне сама разрешила. Чтоб к ней лишний раз не приставал. Не фонтан, конечно, но в засуху и Паша – рыба.
Тетка рухнула в кресло и тихо произнесла:
– Бедная Витка!
– В общем, я пошла, – засобиралась Чигавонина, – заговорилась я с тобой. А мне еще в банк надо, а потом на фирму за платьями…
Надька явно пожалела о том, что сказала. Но слово – не птичка, назад не вернешь.
Расстались они непривычно холодно.
– Дверь за собой захлопнешь? – спросила тетка, не трогаясь с места, – у меня тоже работы выше крыши.
Надька молча кивнула и, забросав платья в сумку, тихо удалилась.
Тетка села за стол и тупо уставилась в монитор.
Вот так, подумала тетка, жизнь смешная штука. Сначала на троих мужика делили, потом на двоих, а в конце – все одной досталось.
Она убрала с экрана Барабанщика и стала искать флэшку в ящике стола. Лексеич просил написать короткую рецензию для глянцевого журнала. Не ее это была работа, но разве шефу откажешь? Хотя бы вскользь прочитай, попросил он ее, странный какой-то роман. Не знаю, типа, что с ним и делать.
Что там роман, усмехнулась тетка. Жизнь куда страннее.
Флэшка все не находилась, и тетка с трудом справлялась с раздражением. Хотелось бросить все на пол и растоптать. А потом пойти на кухню и напиться. А потом побить посуду и громко поругаться матом. А потом заплакать и уснуть лицом в китайской лапше. А потом проснуться и завыть. А потом…
И тут в левом углу компьютера замигал спасительный желтый маячок.
Наконец-то, обрадовалась тетка. Вот только тебя мне и не хватало. Одной рукой она потянулась за очками, другой нажала на мышь, чтобы увеличить фотографию. Потом взгляд на монитор… И тут же кромешная темнота.
Я на цыпочках подкралась сзади и закрыла ей ладонями глаза.
– Доброе утро, мамочка!
Ее реакция была, по меньшей мере, странная. Точнее, ее не было совсем. Мать молча сидела в кресле, не подавая ни малейших признаков жизни. Я убрала руки и заглянула ей через плечо. Мамины глаза были по-прежнему закрыты.
– С тобой все в порядке? – тихо спросила я.
– Все в порядке, – ответила она, – что-то вдруг в глазах потемнело.
– Я тебя испугала? – заволновалась я, – тебе нехорошо?
– Нет, мне хорошо, – она открыла глаза. Взгляд ее уперся в монитор.
На экране улыбкой в тридцать четыре зубы светился очередной претендент на мою руку и сердце.
– Хорошенький, – сказала я, – на Че Гевару похож.
– Посмотри, как его зовут, – спросила мама, – что-то у меня все, как в тумане.
– Может, тебе скорую? – снова забеспокоилась я, – как ты себя чувствуешь?
– Как его зовут? – настаивала она, – можешь ты мне ответить?
Я убрала фотографию и открыла анкету:
– Марат, – прочитала я, – тридцать шесть лет. Город Москва, метро Октябрьская.
– Слава богу, – выдохнула мать, – пойдем пить чай.
– Я не поняла, что «слава богу», мам?
– Да так, показалось.
Ну, показалось, и показалось. С кем не бывает? Пойдем пить чай.
– Почему ты сегодня не в университете? – спросила мама, наливая в чайник воду.
– Проспала, – соврала я.
Не рассказывать же ей, в самом деле?
– Нехорошо, – сказала она, – перед самой защитой…
Но как-то тихо сказала, беззлобно. По всему было видно, что ей не до меня. Вот и славно. Мне тоже не хотелось сейчас с ней ничего обсуждать. Помолчим, попьем чаю, разойдемся по делам.
– Ты знаешь! – вдруг встрепенулась мать, – Ира Чигавонина из дома ушла.
– Погуляет – вернется, – усмехнулась я, – первый раз что ли?
– Понятно, не первый, – вздохнула мама, – но сейчас все так запуталось…
– Это из-за вашего Епифанова, что ли?
– Ну да, – вяло ответила мать.
Я поставила перед ней чашку. Она сунула в нее ложку и стала размешивать воздух.
– Мам, очнись, – сказала я, – хрен с ним, с этим Епифановым!
– Да, ты права, Оленька. – Мать подняла на меня глаза и улыбнулась, – давай лучше по бутербродику.
Я налила ей чаю и полезла в холодильник. Сыр, колбаса, два йогурта. Ее обед, мой завтрак. Поедим и разбежимся по комнатам. Она будет править свои тексты, а что буду делать я?
