— Господи! — всплеснула руками тетка, — и что только вы в нем нашли?
— Ты знаешь, Таня, какой он красивый! — заулыбалась Надька, — как поздний Никита Михалков или средний Вилли Токарев… Голос такой ласковый… Глаза бархатные… Таня, я по нему умираю…
— Да поживи еще немножко, порадуйся…
— Я и радуюсь, Таня, я и живу… Им одним…
— Бедная Витка!
— У тебя сегодня все бедные! — снова взорвалась Чигавонина, — одна я богатая! Бедная Витка! Бедная Ирка! Думаешь, легко, Таня, мне было одной дочь поднимать?
— Это ты мне говоришь?
— Ну да, Таня, ты тоже мать-одиночка. Только Витка как порядочная устроилась!
— Не завидуй, Надь. Ее жизнь тоже не малина.
— Это почему еще не малина? Дом — полная чаша. Ни дня не работала! Не то, что мы, Таня, верблюды ломовые!
— А тридцать лет под Пашей полежать не хочешь?
— А ты что думаешь, они вместе спят?
— А дети-то откуда?
— За всю жизнь, может, и было четыре раза. А так, Таня, я точно знаю, они все тридцать лет, как брат и сестра.
— Я тебе не верю.
— И не верь. Но кому, как не мне, знать?
— Надя! — до тетки, наконец, дошло, — так ты все это время с Виткиным Пашей?
— А что? Она мне сама разрешила. Чтоб к ней лишний раз не приставал. Не фонтан, конечно, но в засуху и Паша — рыба.
Тетка рухнула в кресло и тихо произнесла:
— Бедная Витка!
— В общем, я пошла, — засобиралась Чигавонина, — заговорилась я с тобой. А мне еще в банк надо, а потом на фирму за платьями…
Надька явно пожалела о том, что сказала. Но слово — не птичка, назад не вернешь.
Расстались они непривычно холодно.
— Дверь за собой захлопнешь? — спросила тетка, не трогаясь с места, — у меня тоже работы выше крыши.
Надька молча кивнула и, забросав платья в сумку, тихо удалилась.
Тетка села за стол и тупо уставилась в монитор.
Вот так, подумала тетка, жизнь смешная штука. Сначала на троих мужика делили, потом на двоих, а в конце — все одной досталось.
Она убрала с экрана Барабанщика и стала искать флешку в ящике стола. Лексеич просил написать короткую рецензию для глянцевого журнала. Не ее это была работа, но разве шефу откажешь? Хотя бы вскользь прочитай, попросил он ее, странный какой-то роман. Не знаю, типа, что с ним и делать.
Что там роман, усмехнулась тетка. Жизнь куда страннее.
Флешка все не находилась, и тетка с трудом справлялась с раздражением. Хотелось бросить все на пол и растоптать. А потом пойти на кухню и напиться. А потом побить посуду и громко поругаться матом. А потом заплакать и уснуть лицом в китайской лапше. А потом проснуться и завыть. А потом…
И тут в левом углу компьютера замигал спасительный желтый маячок.
Наконец-то, обрадовалась тетка. Вот только тебя мне и не хватало. Одной рукой она потянулась за очками, другой нажала на мышь, чтобы увеличить фотографию. Потом взгляд на монитор… И тут же кромешная темнота.
Я на цыпочках подкралась сзади и закрыла ей ладонями глаза.
— Доброе утро, мамочка!
Ее реакция была, по меньшей мере, странная. Точнее, ее не было совсем. Мать молча сидела в кресле, не подавая ни малейших признаков жизни. Я убрала руки и заглянула ей через плечо. Мамины глаза были по-прежнему закрыты.
— С тобой все в порядке? — тихо спросила я.
— Все в порядке, — ответила она, — что-то вдруг в глазах потемнело.
— Я тебя испугала? — заволновалась я, — тебе нехорошо?
— Нет, мне хорошо, — она открыла глаза. Взгляд ее уперся в монитор.
На экране улыбкой в тридцать четыре зубы светился очередной претендент на мою руку и сердце.
— Хорошенький, — сказала я, — на Че Гевару похож.
— Посмотри, как его зовут, — спросила мама, — что-то у меня все, как в тумане.
— Может, тебе скорую? — снова забеспокоилась я, — как ты себя чувствуешь?
— Как его зовут? — настаивала она, — можешь ты мне ответить?
Я убрала фотографию и открыла анкету:
— Марат, — прочитала я, — тридцать шесть лет. Город Москва, метро Октябрьская.
— Слава богу, — выдохнула мать, — пойдем пить чай.
— Я не поняла, что «слава богу», мам?
— Да так, показалось.
Ну, показалось, и показалось. С кем не бывает? Пойдем пить чай.
— Почему ты сегодня не в университете? — спросила мама, наливая в чайник воду.
— Проспала, — соврала я.
Не рассказывать же ей, в самом деле?
— Нехорошо, — сказала она, — перед самой защитой…
Но как-то тихо сказала, беззлобно. По всему было видно, что ей не до меня. Вот и славно. Мне тоже не хотелось сейчас с ней ничего обсуждать. Помолчим, попьем чаю, разойдемся по делам.
— Ты знаешь! — вдруг встрепенулась мать, — Ира Чигавонина из дома ушла.
— Погуляет — вернется, — усмехнулась я, — первый раз что ли?
— Понятно, не первый, — вздохнула мама, — но сейчас все так запуталось…
— Это из-за вашего Епифанова, что ли?
— Ну да, — вяло ответила мать.
Я поставила перед ней чашку. Она сунула в нее ложку и стала размешивать воздух.
— Мам, очнись, — сказала я, — хрен с ним, с этим Епифановым!
— Да, ты права, Оленька. — Мать подняла на меня глаза и улыбнулась, — давай лучше по бутербродику.
Я налила ей чаю и полезла в холодильник. Сыр, колбаса, два йогурта. Ее обед, мой завтрак. Поедим и разбежимся по комнатам. Она будет править свои тексты, а что буду делать я?
