Мысли об Игоре приходили часто. Разум диктовал сожаление о том, что отказала ему, но сердце не давало сомневаться в правильности отказа. И жгучий стыд, пережитый на багничских болотах, и неловкость, заставлявшая ежиться, когда писала потом Игорю, что не может ответить согласием, хотя чувствует к нему только самое доброе, – все это хотелось поскорее забыть, но ничего не забывалось.
Алеся даже рассказала об этом Рите, но, наверное, зря.
– Это может быть потому, что на самом деле ты все-таки ошиблась. Тебе стоило с ним по крайней мере попробовать, – пожала плечами та. – Кто тебе сказал, что он бы понял, что ты его не любишь? Пожили бы, привыкли бы друг к другу… Ты это подсознательно понимаешь, потому и нервничаешь.
Может, она была права. Так или иначе, но Алеся гнала от себя мысли об Игоре.
Риту она увидела, как только свернула в Большой Козихинский переулок. Та выходила из подъезда своего дома. Ярко-алый чемоданчик на четырех колесах катился рядом с ней.
– Я на пять минут забегала, – сказала Рита. – Мы с Ромкой в Португалию летим. Надо было забрать.
Она кивнула на чемоданчик.
– Рита, – укоризненно заметила Алеся, – ты будто извиняешься. Зачем? Это же твоя квартира.
– Но сейчас в ней ты живешь. И дома тебя не было.
– Ну и что?
– А вдруг у тебя кто-нибудь?
– У меня никого. – Алеся улыбнулась.
– Почему, Алеся? – В Ритином голосе послышалась печаль. – Нет, ты, конечно, не отвечай, глупость я спросила. Но все-таки это странно и грустно.
Алесе не было ни странно, ни грустно, но она отвела взгляд, посмотрев вверх. Показалось, что красивые и обычно бесстрастные женские личики на барельефах над окнами тоже смотрят сейчас с печалью. Или даже с укоризной.
– Я понимаю, это бестактно. Но я часто о тебе думаю, – не дождавшись ответа, сказала Рита. – Потому что ты очень хороший человек, тонкий, деликатный. Просто редкостный. А жизнь к тебе несправедлива.
– Но этого ведь никто не знает.
– Чего не знает? – не поняла Рита.
Июльский вечер сиял нежностью, переулок, старый, московский, светился простым добром, а они говорили о странных вещах, смысл которых ускользал от объяснения.
– Никто не знает, в чем справедливость, – пояснила Алеся.
– Ты как будто выгорела, – вздохнула Рита.
– От чего выгорела? – не поняла теперь уже Алеся.
– Но он же тебя бросил.
– Кто?
– Отец твоего Сережи.
– Ну да. – Алеся пожала плечами. – Но я и забыла про это давно.
– Все равно. Это травма, ее так просто не изжить.
Всевозможные травмы изживали, кажется, все вокруг, о такой необходимости напоминала каждая точка, из которой изливался интернет. Это казалось Алесе наивным. В детстве вообще всё ранит непомерно, обида на подружку разрастается до размеров трагедии, юность тоже время нервное, при желании можно найти в ней тысячу разнообразных травм. Но так ли уж необходимо этого желать?
Однако говорить об этом совсем не хотелось. Себе Алеся казалась самой обыкновенной, но Рита точно человек тонкий и чувствительный, зачем обижать ее скептическим отношением к тому, что она считает важным?
– Просто я, наверное, в самом деле не темпераментная, – сказала Алеся. – Правду Янышева говорит.
– Ирка стерва и хамка!
– Ирка – да, но страсти меня не сотрясают. Хотя на сексопатологию это не похоже.
– При чем здесь сексопатология? Я же не к врачу тебя отправляю. Ладно, – вздохнула Рита. – Может, ты просто не встретила еще свою половинку.
Алеся посмотрела на нее с удивлением. Рита совсем не тот человек, от которого ожидаешь банальностей. Вот что счастливая любовь делает!
Кажется, Рита тоже вспомнила в эту минуту о своей счастливой любви. Она улыбнулась, чмокнула Алесю и побежала по переулку к Большой Бронной. Чемоданчик вертелся рядом с ней, как веселая собачка, разве что не подпрыгивал. Алеся вошла в подъезд.
Дом Игоря в Подсосенском переулке был конструктивистский и, на ее взгляд, слишком какой-то суровый. А в этом, Ритином, была такая утонченная прелесть, такая прямо прозрачность, что при одном взгляде на него становилось легко на душе. Тем более что жильцы недавно отремонтировали подъезд, и стены его, и лестница, и причудливо изогнутые перила не казались замызганными, а потому здесь не царило уныние, как это часто бывает в старых домах.
Ритина мама почти безвыездно жила в Мамонтовке, на той самой даче, где Алеся была в гостях, но к поздней осени все-таки перебиралась в московскую квартиру, вот в эту, в Большом Козихинском. Сроком ее возможного возвращения, Алеся считала, ограничивалось время, которым она располагает для поисков жилья.
Все-таки разговор с Ритой взволновал ее. Или просто зацепил какой-то крючочек в ее сознании, и запустился от этого, как в сказке про Черную Курицу, музыкальный механизм?
Алеся не думала, что расставание с Борисом довело ее когда-то до выгорания. И в последующих ее отношениях с мужчинами тоже не было событий, которые могли бы к этому привести. Не считать же таким событием, в самом деле, Толика с его пьянством и гульбанством! И все же ту опустошенность, которая бывает после пережитых сильных, даже трагических страстей, она в себе действительно чувствовала. Но почему? Непонятно.
