Рассказы о военно-морских людях
Эскадренный миноносец освобождался от солярки и боезапаса. Днем сигнальщики поднимали «наш», флаг красного цвета, ночью клотик светился темно-алым предостерегающим огнем, извещая все корабли бригады и эскадры о скором перемещении эсминца в сухой док на Северной стороне. Уже выкачали в баржи почти все горючее, осторожно, неспешно очистили зарядные и снарядные погреба главного калибра, затем весело и сноровисто приступили к снарядам зенитных установок. 37-миллиметровые, упакованные в металлические чемоданы с четырьмя защелками («цинки»), они извлекались из погребов мусинговой подачей, снаряды эти уже были в обоймах, и вероятность того, что хоть один из них выпадет из чемодана и грохнется на палубу, исключалась полностью. Вся команда БЧ-2 трудилась в поте лица, командир БЧ расставил ее умело, со взаимным контролем, на самых ответственных местах — офицеры. На верхней палубе матросы бережно брали «цинки» и по покатому трапу несли их в темную глубь баржи.
Боевой частью командовал капитан-лейтенант Кунин. Высокий, стройный, не потерявший хорошей спортивной формы, умевший на руках ходить по шкафуту, тем вызывая уважение матросов, гибкий, ловкий, везучий, он с тем большим старанием руководил разгрузкой боезапаса, что докование означало для него долгожданное повышение в должности, резкий взлет к вершинам службы. В доке он (уже готовился приказ) становился старшим помощником командира эсминца, а там уж очередное звание, и можно поступать в академию (время еще не миновало, 27 лет всего, а старпомство — это опыт самостоятельного управления кораблем, что для поступления в академию значило многое, очень многое).
Верхнюю палубу Кунин покидал только ради обеда и ужина в кают-компании, причем компот допивал уже на шкафуте. Не поднятым наверх оставался только боезапас в кормовом погребе, последний чемодан медленно опустился в чрево пришвартованной баржи.
В самом же низу погреба — мелочь, те же зенитные 37-миллиметровые снаряды, но не в металлических чемоданах и в обоймах, а в деревянных ящиках, по 40 штук в каждом. Их, этих деревянных зеленых ящиков, Кунин насчитал двадцать четыре или двадцать пять и приказал еще трем матросам спуститься в погреб, чтоб с рук на руки передавать ящики стоявшим на трапе, а те уж поднимали их еще выше, матросам на шкафуте, после чего по устойчивому широкому трапу ящики переносились на баржу.
Еще задолго до того, как поднятые чемоданы обнажили зеленый слой деревянных ящиков, Кунин все чаще и чаще поглядывал на часы. Наступал критический момент в романе, который он остерегался называть курортным, ибо влюбился в строгую даму своих лет, замужнюю москвичку, приехавшую в закрытый город для спокойного отдыха. Правдами или неправдами, но он встречался с нею почти каждый вечер, так и не добившись того, на что охотно шли все нравившиеся ему женщины, размягченные и разнеженные юношеством Кунина и бойким языком его. Женщины сдавались на милость победителя, уши их забивались анекдотами, пародийными виршами прошлых и нынешних лет: «Ядрена вошь! Как жарко солнце шпарит,/ Лазурь небес аж брагой сивушит,/ Мне хорошо с тобою чапать в паре…» С первой же минуты знакомства неприступная москвичка дала понять, что поэзия эта внушает ей омерзение, и репертуар пришлось изменить, что, однако, на возлюбленную не повлияло. Но сегодня (она намекнула достаточно ясно) произойдет то, к чему он стремился уже третью неделю. Обычно он провожал ее до калитки домика за Артиллерийской бухтой, ничего не сулящий беглый поцелуй — вот и все, что позволялось. За калитку — ни шагу. Но Алина (так звали москвичку) ночным автобусом убывала сегодня в Симферополь, оттуда самолетом в Москву, ибо послезавтра — 1 сентября, начало учебного года, преподавательница должна подавать ученикам пример в дисциплине, — и вот вчера при прощании у калитки, когда он спросил, каким автобусом она уезжает, ответом было: «Приходите ко мне… Поможете собраться…» И договорились: угол улицы Ленина и спуска к Минной стенке, она ждет его там в пять вечера, дальнейшая программа легко угадывалась. Ресторан «Приморский», стремительное такси до калитки, проход к домику под шатром деревьев, объятия и три-четыре часа любви.
Что программа эта осуществится — он знал наверняка, потому что разбирался в женских взглядах и тембрах голоса, потому что, несмотря на некоторую сухость москвички, видел: она теплела от встречи к встрече и, обнимая его перед калиткой, что-то нашептывала, какой-то набор звуков, полный нежности и сожаления. По всему видно: она ни разу еще не обманывала мужа и уже терзается от скорой измены ему.
Одиннадцать зеленых ящиков виднелись внизу, полчаса уйдет на их подъем, а время уже — 16.55.
