Биля взял Якова за руку. Тот был уже мертв.
Туман над морем становился гуще, окрашивался тяжелым багровым светом.
Пластуны отпустили весла, обнажили головы. Лодка своим ходом медленно вплыла во мрак.
– Штуцеры заряжай! – дал команду Биля, выпустив руку сына.
Глаза его были закрыты. Он взял в руки штуцер, приоткрыл рот и слушал. Вдруг есаул вскинул ствол и выстрелил, не открывая глаз.
На передней шлюпке англичан за борт вывалился один из гребцов. Его сосед вскочил на ноги.
Вернигора мгновенно передал штуцер Биле, и тот снова выстрелил точно так же, с закрытыми глазами.
На дно шлюпки повалился моряк, вскочивший только что.
На лавке за ним кто-то гаркнул:
– Что за?..
Этот крикун тут же схватился за горло. Пуля пробила его прямо над кадыком.
В тумане плыл силуэт Били. Он сидел, опершись на штуцер левой рукой. Его лицо окаменело, глаза были закрыты. Молчаливый и слепой ангел смерти плыл в тумане, окрашенном кровью. Весла лодки были подняты, в ней не раздавалось ни одного звука.
На шлюпке Ньюкомба гребцы, оставшиеся в живых, еще раз попытались пошевелить веслами, но две новые пули глухо ударили в их тела. По дну шлюпки ползали раненые. Туда же наконец-то повалились и те, кто уцелел.
Один только Ньюкомб сидел, как сфинкс.
К нему подполз боцман.
– Сэр, это не человек, а дьявол. Он стреляет на звук с расстояния в полмили! – прошептал он.
– Все вы проклятые трусы! Я один догоню их!
Ньюкомб бросился на скамейку, к веслу, но пуля тут же ударила в его рукоятку, расщепила ее надвое, снесла уключину и отлетела в воду. Руками, похожими на крючья, боцман стащил Ньюкомба вниз и прижал к доскам днища, пропитавшимся кровью. Очередная пуля, выпущенная Билей, прошила шлюпку насквозь рядом с их головами.
– Лежите смирно, сэр, если вам еще дорога жизнь, – почти беззвучно прошептал боцман прямо в ухо Ньюкомбу.
Лодка пластунов подходила к берегу. На камне уже сидел Чиж в мокрой одежде со стилетом Ньюкомба за поясом. На шее у него висел кошель с бумагами.
Теперь пластуны гребли медленно. На корме, держа Якова на руках и опустив голову, сидел Биля. Лодка заскребла о дно. Али и Кравченко перешагнули через борт и втащили ее на берег.
С Яковом на руках Биля шел по берегу, тяжело проваливаясь в гальку пляжа. Он сделал еще несколько шагов, рухнул на колени и опустил на камешки труп сына.
Пластуны молча стояли рядом с ним.
Али заметил за поясом у Чижа стилет, вдруг выхватил его, швырнул далеко в море и прорычал:
– Это кинжал шайтана! Он проклят!
Слегка хромая, Биля подходил ко двору, занятому полковником Кухаренко. Под папахой белела свежая полотняная повязка, на такой же тряпице висела его левая рука.
С лавки, стоявшей у ворот, поднялся и вытянулся Петр, вестовой Кухаренко.
– Его высокоблагородие у себя? – спросил его Биля.
– Так точно! На голубятню пошли. Депешу принимают.
Есаул прошел через двор.
Раздался лихой свист, и голубиная стая винтом взмыла в небо. Кухаренко стоял на лесенке, запрокинув голову. Он снова по-разбойничьи, раскатисто свистнул, подгоняя голубей.
Биля подошел к нему, вытянулся по стойке «смирно».
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
Полковник сбежал с лестницы и крепко обнял есаула.
– Григорий! Цел! Что?
Биля достал из-за пазухи пачку писем. Кухаренко почти выхватил ее из его рук, стал одно за одним просматривать, ненужные бросал прямо на землю, себе под ноги. Вдруг он впился глазами в одну из этих бумаг, и лицо его осветилось.
Полковник поднял голову, еще раз пронзительно свистнул и проговорил:
– Значит, к нам! Евпатория! Гриша! Большое вы дело сделали! Проси чего хочешь! Кресты, это уж как Бог свят! Ну, пойдем, я оденусь, и до Хрулева отправимся!
– Яков Герасимович, дозвольте мне домой отлучиться. Сына надо похоронить.
– Яша?! Крестник мой? Как?
– Убили моего Яшу. Саблей изрубили.
Кухаренко перекрестился.
– Поезжай, Гриша.
– Я один виноват, взял мальчишку. Без наказа он сунулся в самое пекло. А меня прижали. Не поспел я.
– Не терзай ты себя. Такова доля казачья.
– Один он у нас был. Не знаю, как матери скажу.
– Остальные как?
– Поранены.
– Пароход?
– При нас не утоп. Машину мы взорвали. Есть ли ход, не знаю.
– Лекаря прислать к вам?
– Мне лекарь не нужен. Да там пустое – кожу посдергивало. Одну пульку только и вынул, и ту из себя.
– Когда думаешь ехать?
– Сейчас. Погода жаркая.
– С Богом! Вернешься, сразу ко мне. Набросай мне только зараз, где вы с «Таифом» переведались. Нахимову дам знать. Может, накроет их.
Пластуны лежали по койкам, и только один Али поправлял конскую сбрую за столом. Ссадины покрывали его лицо, у виска пролегла ребристая дорожка свежего шрама.
Екатерина Романовна подала Кравченко кружку с водой. Он жадно стал пить. Хозяйка дома жалостливо обвела глазами пластунов.
Кравченко отдал ей кружку и повалился головой на седло, которое заменяло ему подушку.
– Не журись, хозяюшка, дело наше боевое, – с трудом проговорил он.
– Ой, Николай Степанович, ужасы-то какие! Вон вас всех как покалечили, соколики мои.
– До свадьбы заживет, – отозвался со своей койки Чиж.
