В Севастополе не было такого, чтобы люди вот так сидели, лежали, пили, танцевали. У нас не было похожих коктейлей, не было даже таких вычурных странных стаканов. Простые, прозрачные с ровными прямоугольными гранями, хранились в каждом доме, но кто знал, как их делали? Они доставались нам по наследству от тех, кто жил до нас, и достанутся тем, кто будет жить после.
Совсем другое ощущение было здесь – будто бы все существует только в момент, когда ты этим пользуешься, участвуешь в этом, и не достанется никому, исчезнет, провалится, совсем как мы в том черном кубе.
– Этот серый зверь, – Керчь прервала наше расслабленное молчание. – Знаете, кто он?
– Какой-то ветхий севастополец? Из сверхсекретных книжек? – ухмыльнулся Инкерман, потягивая желтую жидкость из тоненькой трубочки. В своем новом образе выглядел он смешно.
– Похоже, свое чувство юмора ты забыл в этом белом ящике, – не выдержала Фе.
– А вот и нет, – спокойно ответила Керчь.
– И что же тогда? – спросил я и сам поразился вялости своего голоса.
– Это то, что с тобой еще не случилось! – Она хотела выдержать паузу, но вдруг встряла Фе:
– Колесо событий – оно показывает только то, что с тобой происходило в Башне. Это как ретроспектива, оно каким-то образом чувствует, помнит, знает, если эти слова уместны, где мы были, что делали. Пустоты будут заполняться по мере того, как мы обживемся в Башне.
– Откуда ты знаешь? – изумился я.
– Предположение, – пожала плечами Фе. Керчь смотрела на нее недовольно – ей не нравилось, когда у нее забирали внимание.
– Нет, про Колесо событий… Что эта игра называлась «Колесо событий».
– Так было написано на рычаге, – недоуменно ответила Фе. – Ты не смотрел разве? Там еще знак такой, как настоящее колесо.
Я задумался. Выходит, эти пустоты ждали. Ждали чего-то, что будет прожито мной, того, что еще не случилось. Ждали, чтобы показать мне, отразить их для меня, чтобы я умилился, получил удовольствие, просматривая прожитое и пройденное, – и вышел потом из пустого зала, чтобы жить дальше. Чтобы дальше копить.
«Чем будет наполняться пустота, если я останусь на этом уровне? Путешествием по Холлу? Вкусными напитками, мягкими диванами, юношами, девушками, случайно оказавшимися рядом? Проспектами, мелодорожками, зеркальными стенами и движущимися лестницами. Чем еще? Чем?» – думал я, и настроение мое портилось, и я брал новый стакан, вливал в себя новый коктейль, и становилось легче.
«Нет, за одно то, что здесь есть такое питье, эту Башню можно любить», – успокаивался я.
– Ребят, ну а в чем наша миссия? – неожиданно спросил Инкерман, а ведь страх почти отступил. Ну зачем он?
– Ты знаешь, – сухо ответил я. – Все мы знаем: донести лампу.
– Ой, ну опять вы об этом, – прервала Евпатория. – Не будьте такими занудами. Давайте не будем об этом.
Я посмотрел на нее, потом на Инкермана, а затем сказал то, чего, наверное, и сам от себя не ожидал:
– Она права. – И отвернулся. Пытался сосредоточиться на проспекте, на его суете, на людях, колесистах, вспыхивающих картинках с предложением зайти в очередное зазеркалье или все тот же Супермассивный холл. Но это не получалось, и я понял: пора заканчивать.
– Надо сначала заселиться, – сказал я, вставая. – А потом и будем думать о миссии.
– Это верно, – поддержала Керчь и зевнула. – Я хочу уединения.
– Со своей длинной лампой? – ухмыльнулся Инкер. Девушка смерила его полным негодования взглядом, но промолчала.
Признаюсь, мне очень хотелось побыть одному, и я поражался этому дивному чувству – ведь внизу так тянуло к друзьям. Но я убеждал себя: это пройдет, просто нам всем нужен отдых.
Мы не знали, куда идти, и уже по привычке ждали, что сама Башня подскажет нам верный путь, выведет. Обошли не один проспект, свернули в нескольких углах, изучили все указатели, но, кроме зеркальных залов, по-прежнему не находили ничего. Заглядывали и в них: в одном обнаружили странную одежду – футболки и бесформенные шорты с тремя длинными белыми полосками, деревянные лакированные палки, уплотненные в основании, женскую обувь диковинных форм – квадратную и даже треугольную, высотой с белое колесо… Всем, кроме Тори, было скучно в этих залах – у нас в Севастополе было три или четыре вида обуви, но всем хватало, и никто не искал, не выдумывал чего-то еще. Заложенное природой безразличие к выбору там, где он, в принципе, и не нужен, сохранилось во всех нас, и даже – пусть и меньше, чем в других, – в Евпатории. Она уже не выражала бурной радости и быстро теряла ко всему интерес.
– Где здесь заселиться? – приставал Инкерман к местным жителям. – За-се-лить-ся, – повторял он по слогам, словно считая их неразумными. Но резиденты лишь разводили руками. Только один, похожий на пережившего, глухой и морщинистый человек, заставив Инкермана долго повторять вопрос, выдавил из себя многозначительную фразу:
– Каждый выбирает по себе.
– Тьфу ты, – разозлился Инкерман и плюнул себе под ноги. Это было совсем некрасиво.
Сложно представить, что нас ждало – уставших, измотанных, – не обрати мы внимания на кое-что необычное – даже по меркам Башни.
