В ту ночь войска Северо-Кавказского фронта под командованием героя обороны Одессы и Севастополя генерала армии Ивана Ефимовича Петрова и моряки Черноморского флота начали штурм Новороссийска.
Моряки год ждали этого часа. Теперь их ничто не могло остановить!
Штурм начала артиллерия. Затем последовал торпедный залп катеров Черноморского флота. Согласно планкарте штурма торпеды должны были пробить бреши в обоих крыльях мола для прохода катеров в бухту. Но залп этот не дал ожидаемого результата, и «морским охотникам» пришлось прорываться в бухту через узкие ворота.
Штурм шел трудно; на подходе к молу десантные корабли — деревянные катера-«охотники» — были встречены ливневым огнем. В этой обстановке от десантников требовались ловкость тигра и собранность боксера; не всем удалось высадиться на причалах, многие отряды добирались до берега под автоматным и минометным огнем вплавь с тяжелым десантным снаряжением.
А ночь была синей, теплой, звездной. В воздухе пахло гарью и сухим, чуть-чуть горьковатым ароматом горных трав.
Группа Голимбиевского высаживалась на территории завода «Красный двигатель». При высадке сразу же наткнулись на дот. Не растерялись — залегли и тотчас же атаковали дот гранатами и автоматными очередями. Покончив с дотом, прыгая через бочки, ямы, какое-то железо, лавируя меж взрывами мин и снарядов противника, перебежками устремились вперед.
Все шло хорошо, и вдруг рядом разрыв снаряда. Голимбиевский упал, словно бы споткнулся обо что-то. Вскочил на ноги, но не устоял.
Он еще не знал, что произошло, но по обильному кровотечению из левого коленного сустава понял, что рана опасная. Вытащил индивидуальный пакет и туго перетянул ногу выше колена.
Опершись на автомат, поднялся, попробовал идти. Сделал шаг и в третий раз упал.
Впереди здание, похожее на дот. А что, если он поползет сначала к берегу, возможно, катер еще стоит там… Наложат шину или повязку…
Пополз…
Нога тяжелела. Тупая боль толкалась у перетянутого бинтом места. Штанина покрылась ржавыми пятнами крови, липла к ране, бередила ее. В колене появилась дергающая боль, словно бы туда загнали зонд и прощупывали рану.
Пули с присвистом пролетали над головой, чуть шевельнешься — и тут же «вжик», «вжик»… Жарко. Пот осыпает бисером лицо. Тошнота подступает к горлу.
На душе муторно — вот и повоевал, черт возьми! Повоевал…
Не повоевал, а отвоевался Толик Голимбиевский… Это он-то отвоевался?! Нет! Он доползет до катера, и там его перевяжут, и он еще вернется сюда!
— Слышите, гады фрицы! — он погрозил кулаком в сторону немцев. — Вернусь!.. — Он еще не знал, что возвращаться ему не придется, что воевать он будет здесь, и до конца…
Превозмогая боль и медведем навалившуюся слабость, полз. Ползти было бы не тяжело — он учился этой науке еще под Одессой в полку морской пехоты у полковника Осипова. Шлифовал пластунское искусство у Красникова и в батальоне Цезаря Куникова тоже в рост не хаживал, а передвигался, как положено разведчику.
Да он и сейчас мог бы ползти хоть до самого рождества Христова, если б этот чертов осколок не угодил в самое колено! Ну хотя бы пониже, если уж так надо было ранить его!
До берега оставалось недалеко — сразу же за дотом спуск и… Только не касаться раненым коленом земли!.. Не касаться, и все будет в порядке…
Но что за черт, немцы бегут наперерез… До берега не доползти… Придется в дот — там укрылись раненые. Там можно организовать круговую, а ночью к берегу… Не может быть, чтобы катер не пришел!
…Чертовски хочется пить, сухость во рту собачья… Один, всего лишь один глоток!.. Меж лопаток пот ручейком… У него жар?.. Успеть бы, чтобы гады немцы не отсекли от дота. Ах, если бы можно было встать на ноги. Нет, не встать, а вскочить — ох и дал бы гитлеровцам флотского перчику!..
Нога! Нестерпимая боль разливается по телу словно яд. Ничего… Он выдержит, все выдержит, лишь бы заползти в дот! Ох и даст же он гадам!
Никогда Голимбиевский не ругался так витиевато, как теперь, преодолевая последний метр.
…В доте чертова дюжина раненых, и все доходяги. Но у каждого автомат, гранаты, запасные диски и последнее средство, которое будет применено, если фашисты попытаются взять раненых живьем, — это матросский нож, с виду простенький — деревянная рукоятка и вороненого железа ножны. Но в ножнах жало — тридцать сантиметров булатной стали. Фрицы боятся матроса, когда он идет врукопашную!
Голимбиевский вполз в дот, облизал сохнувшие почерневшие губы, сверкнул горящими в смутном свете глазами.
— Братва! — прохрипел он. — Всем на товсь! Фрицы на полный ход жмут к доту…
Раненые, кто ползком, кто ковыляя и нянча на руках автоматы, подались к амбразурам.
Подпускали противника на самое близкое расстояние и по команде Голимбиевского открывали огонь.
Сутки дежурили у амбразур, набили около роты гитлеровцев.
Как держались, как сражались — это почти невозможно представить себе. В доте стоял запах гниющей крови и мочи, раненых мучили крупные зеленые мухи и жажда. Жажда была самым страшным испытанием. За глоток воды любой из них готов был бы отдать несколько лет жизни!
