При этой новой атаке он был убит пулей в голову, а при попытке поднять его с земли был ранен и адъютант его, полковник Сеймур. Но смерть его так возбуждающе повлияла на его солдат, что они все-таки пробились, хотя и оставив много тел.
Между тем в это время донесли Канроберу, что отряд русских войск со стороны Севастополя атакует французские позиции. Одновременно с этим и Раглан получил донесение, что русские движутся на Балаклаву.
– Ого! Так вот оно что! – не столько удивился этому донесению, сколько обеспокоился Раглан и обратился к Канроберу с виду спокойно:
– Я начинаю думать, что мы… очень больны, а?
– Не совсем еще, милорд, – ответил Канробер. – Надо надеяться…
Немедленно были посланы адъютанты разузнать насчет наступления на Балаклаву: это было больное место Раглана, – однако скоро вернулись с успокоительной вестью, что Балаклава пока в безопасности; что же касается позиции французов, то там действительно идет жаркое дело.
Еще рано утром в этот день Минский полк, в котором числилось три тысячи человек, собрался к шестому бастиону.
Предполагалось вначале, что вместе с ним пойдет на вылазку и Тобольский полк, но Меншиков отменил это свое распоряжение вечером накануне: решил поберечь пока боевой полк и заменил его резервными батальонами – Виленским и Брестским.
Четыре легких орудия были приданы полку, но штуцерных мало досталось на его долю и в застрельщики пришлось отправить солдат с гладкостволками. Пошли между Карантинной бухтой и кладбищем. С бастиона взяли с собой молотки и стальные ерши для заклепывания орудий, – взяли десять штук стальных ершей (как потом оказалось, было мало).
Никто не представлял, конечно, не только ясно, даже и приблизительно, как может развиться вылазка, не ночная, какие бывали неоднократно, а при обычном утреннем свете, и не малым отрядом, а целым полком и с орудиями, притом в такое время, когда отнюдь нельзя застать врага врасплох: шла канонада по всему фронту, шло наступление главных сил.
Прошли без выстрела с полверсты от Карантинной слободки – было подозрительно тихо в густом тумане. Генерал Тимофеев, взяв с собой застрельщиков, сам поехал верхом вперед, чтобы не завести весь отряд в засаду.
Наконец, из-за длинной каменной стенки их обстреляли французы жидким штуцерным огнем. Удостоверясь, что засады нет, Тимофеев скомандовал наступление.
Французские стрелки, отступая, соединялись с другими, расположенными ближе к позициям, и вот уже жестокие залпы встретили наступающих с такой дистанции, какая была недоступна русским ружьям.
Вслед за этим с двух осадных батарей полетели гранаты.
Тимофеев, артиллерийский генерал, приказал своим легким орудиям открыть огонь по французским стрелкам, а полку ускорить шаг.
Наконец подошли к неприятельским батареям так близко, что солдаты, много товарищей своих теряя от стрельбы французов и не имея возможности ничем на это ответить, просили Тимофеева:
– Ваше превосходительство, дозвольте орудия его взять! – это вообще неприятель, орудия же были осадные, огромных калибров, те самые орудия, которые посылали смерть и увечья в осажденный город.
И Тимофеев позволил. И ничто уже потом не могло удержать минцев: ни залпы из штуцеров, ни картечь. Они закричали «ура!» и побежали в атаку.
Бежало три тысячи, добежало две с половиной, но зато добежавших не могли уж остановить штыки французов.
Не было уже среди минцев ни командовавшего полком майора Евспавлева – раненного, – ни одного из капитанов, командовавших батальоном, тоже выбывших из строя, много и других офицеров было ранено и убито, и штабс-капитану пришлось командовать всеми этими пришедшими в сильнейший боевой раж героями в серых шинелях.
Несколько минут – и укрепление было взято.
– Ершей сюда! Давай ершей! – кричали солдаты, обнимая французские пушки и гаубицы.
Вот тогда-то и оказалось, что ершей захватили мало: пушек и гаубиц было пятнадцать.
Закатывали большие камни в чугунные жерла, забивали их банниками как можно глубже, потом ломали банники.
Но орудия свои защищали французы пулями и штыками, и кипела около них отчаянная борьба. Французов было немало: пять батальонов траншейного караула, – однако минцы найденными тут же на батарее топорами и ломами рубили и вдребезги разбивали лафеты, сбивали с орудий прицелы – делали все, чтобы только привести их в негодность.
Генерал Тимофеев с барабанщиками и горнистами остался сзади и следил в бинокль за тем, что происходит на батарее.
Уже около часа хозяйничали минцы у французов. Чтобы не стреляли по ним французы из траншеи, они завалили вход в нее амбразурными щитами. Но Тимофееву было виднее, чем им, что они всполошили весь осадный корпус французов, что в обход их уже движется беглым шагом по направлению к Карантинной бухте не одна, а несколько колонн.
Он приказал горнистам трубить и барабанщикам бить отбой, но, увлеченные разгромом батареи, минцы не слыхали отбоя.
