Он разослал своих адъютантов искать его, и Панаеву посчастливилось встретить его около тюрьмы.
Когда Данненберг услышал, что его хочет видеть Меншиков, то сказал устало и равнодушно:
– Хорошо, передайте князю, что я к нему не поеду, – не поеду, нет! Но если ему все-таки захочется продолжать говорить со мною в том тоне, в каком он это начал было, то я… я могу подождать его здесь.
И он слез с лошади и уселся на куче камней, оставшейся здесь от разбитого бомбардировкой дома.
Панаев, конечно, не передал этого так, как было сказано, и Меншиков не замедлил приехать к командиру 4-го корпуса. Два старых «полных» генерала, всего за несколько дней перед тем впервые увидевшие друг друга, встретились как смертельные враги.
Данненберг, конечно, поднялся с камней, когда подъехал главнокомандующий, и стал по-строевому. Он приготовил было оправдательную фразу, ссылку на свою слабость и полную неспособность двигаться куда-нибудь теперь, но Меншиков обратился к нему не с тем.
– Что вы сделали, а?.. Что-о такое вы сделали? – задыхаясь от прилива душившей его ярости и разевая шире, чем нужно, наполовину беззубый рот, прокричал он.
– Я сделал все, что мог, ваша светлость, чтобы исправить ошибку Соймонова, – с виду спокойно и даже с достоинством ответил Данненберг.
– Какую ошибку, какую?.. Ошибка Соймонова!.. На мертвых, на мертвых валите?
– Разве Соймонов умер уже? – устало удивился Данненберг. – Этого обстоятельства я не знал… Но суть дела состоит в том, что покойный Соймонов пошел со своей колонной не по моей диспозиции.
– Не по вашей, а по моей, вы хотите сказать?
– Нет, также и не по вашей… Едва ли даже и по своей собственной… Но, может статься, тут был виноват проводник, которому он доверился по незнанию местности в ночное время…
– Проводник? Так, стало быть, во всем виноват проводник?
– Это мое соображение, ваша светлость, на основании того, что мне известен… был генерал Соймонов с лучшей стороны, и я отрицаю в этом несчастном случае его личную злую волю.
– По какой же дороге пошел Соймонов? – догадываясь уже, но боясь догадаться, понизил голос Меншиков.
– По той самой, по которой должен был вести свою колонну генерал Павлов… Так что никакого охвата противника не получилось, почему и победы быть не могло.
Канонада еще гремела и там, на горе, откуда сорвалось столько разбитых русских полков, и здесь, вдоль линии бастионов, но гораздо оглушительнее ее показалось Меншикову то, что он услышал о Соймонове, которого из трех новых для него генералов 4-го корпуса счел за наиболее надежного. Он молчал, изумленно подняв седые пучки бровей, а Данненберг продолжал:
– Так же точно мне неизвестно, состоялась ли означенная в диспозиции вашей вылазка генерала Тимофеева…
– Состоялась, – подтвердил только что сам узнавший об этом светлейший. – Вылазка Тимофеева состоялась и как будто бы достигла мною намеченной цели… Но Соймонов… как же мог не понять Соймонов, что он идет совсем не туда, куда надо было?.. Однако, – вдруг вышел он из оцепенения, – вы должны были тут же исправить ошибку Соймонова, когда приняли командование, – вот что вы должны были сделать!
– Я принял командование над обеими колоннами только около восьми часов, а к этому времени уже не было в целости трех полков дивизии генерала Соймонова, также и самого Соймонова, ваша светлость. И под напором противника невозможно уж было ничего поправить.
– Не в восемь, а в шесть часов! В шесть, а не в восемь, вы обязаны были принять командование! – снова резко крикнул Меншиков.
– В шесть? – поднял было и сорвал голос Данненберг. – Если в шесть, то нужно было заблаговременно озаботиться, чтобы мост был готов к переправе отряда и почти ста орудий при отряде! Однако мост и к семи часам готов не был… Я же сделал все, что мог, чтобы поспеть вовремя.
– Нет, вы не сделали! Вы ничего не сделали! – упрямо повторил Меншиков, хотя в голову его и било, как молотом, это круглое слово: «Соймонов».
– Я мог бы сделать еще кое-что, – оскорбленно прошипел вдруг обезголосивший Данненберг, – а именно: послать за двенадцатой дивизией, бесполезно торчавшей… торчавшей там… на левом фланге, – но она была не под моей командой, а князя Горчакова!
Эта шипуче сказанная фамилия совершенно вздернула светлейшего. Он понимал, конечно, что Данненберг обвиняет – хочет обвинить – его самого в том же именно, в чем виноват сам: в неумении распорядиться отдельно расставленными отрядами.
– Князь Горчаков выполнил то, что было ему предписано выполнить моей диспозицией! – прокричал Меншиков. – О князе Горчакове я не хочу слышать ни слова больше.
– Сожалею, что не могу, – показал на свою шею Данненберг, – ответить вам также криком, поэтому прошу на меня не кричать.
И он потянулся к поводьям своей ординарческой лошадки с явным намерением сесть на нее и уехать.
– Вы у меня не будете больше в армии, нет, – решительно, но более сдержанно сказал Меншиков, поворачивая донца.
– Об этом я сожалеть не стану, – отозвался довольно внятно Данненберг.
– Можете считать себя отставленным от командования четвертым корпусом!
