– Не говорите мне об этом… Данненберге! – выкрикнул Меншиков, и гримаса омерзения так долго держалась на его изнуренном лице, что Горчаков испугался, как бы не осталась она уже теперь навсегда, до самой его смерти.
Согнавши, наконец, ее, светлейший спросил решительно:
– Значит, вы считаете себя не способным провести это… эту вылазку?
– Точно так, неспособным… Совершенно это не в моих силах, – смиренно согласился Горчаков (до этой войны бывший генерал-губернатором Западной Сибири и сам напросившийся в действующую армию).
– Но вы… вы все-таки подумайте хорошенько… Некого назначить больше, нет людей! – настойчиво повторял Меншиков.
– Как же так – нет людей? А генерал Липранди? – оживленно предложил Горчаков.
– Липранди? – поморщился Меншиков. – Он хороший начальник дивизии, но мне ведь нужен не генерал-лейтенант, поймите это, – мне нужен полный генерал, которого мог бы поставить я во главе армии! Ведь это будет уже не дивизия и не отряд в девятнадцать тысяч, какой был у Соймонова… Это будет армия… тысяч шестьдесят… может быть, даже больше того… Подумайте, кроме вас, у меня никого нет… А Липранди для этого дела не подойдет.
– Липранди – хороший генерал, боевой генерал, – уклончиво отозвался на это Горчаков. – Если он пока еще только генерал-лейтенант, то я уверен, что после этого дела он будет представлен вами же в генералы от инфантерии…
– Одним словом, вы решительно отказываетесь? – жестко уже спросил Меншиков.
– Я считаю себя неспособным для этого, – твердо, насколько мог, ответил Горчаков.
Меншиков пожевал тонкими губами, как будто ловя те оскорбительные по адресу своего корпусного командира слова, которые так и хотели и стремились сорваться, затем простился с ним и выехал из Чоргуна к холму Канробера, взобрался на него со своими адъютантами и с четверть часа оглядывал Сапун-гору, Кадык-Кой и дорогу на Балаклаву.
Он вернулся в Севастополь в полдень, а спустя час-два тому же Стеценко пришлось снова ехать к Горчакову с письмом светлейшего. В этом письме Меншиков повторял свое предложение и просил его подумать хорошенько, а если уж он, по причинам, только ему и известным, считает это для себя непосильным, то чтобы передал это поручение Липранди.
Горчаков вызвал Липранди; письмо светлейшего они прочитали и обсудили вместе, но и Липранди так же отказался командовать наступлением, как и он.
Вместе они и составили ответ Меншикову, в котором, не без основания, конечно, указывали на то, что наступление непосредственно после поражения не может сулить удачи, так как войска деморализованы, очень много офицеров убито и ранено, а без офицеров русский солдат не привык драться. Кроме того, по их сведениям, в ночь на 25 октября противник, опасаясь этого самого втайне задуманного русским главнокомандующим нового наступления, перекопал все дороги, ведущие на Сапун-гору, и везде, где только можно было, заложил мины; так что потери могут быть гораздо больше, чем в Инкерманском сражении, а результаты гораздо меньше.
Очень удручен был этим ответом двух своих генералов главнокомандующий.
– Нет людей! – повторял он, укоризненно глядя на своего неизменного полковника Вунша, который исполнял теперь обязанности директора его канцелярии и вместе с тем ведал продовольствием войск. – Никому ничего поручить нельзя! А ведь я не могу же быть везде и всюду сам! Так меня и на две недели не хватит!.. Нет людей!.. Вот также и Нахимов… Доверил наводку моста своему флаг-офицеру, а тот и провозился с нею до семи часов! И этим сорвал все дело: Павлов вовремя не мог подойти к Соймонову, и тот погиб, и три полка его тоже… Хорош и Нахимов тоже! Он был у моста во время отступления и даже, как мне передавали, принес свою долю пользы, распоряжался движением войск… Но вот раненые запрудили и мост и плотину; многие даже легли на мосту, не могли идти дальше… Артиллерия стала, зарядные ящики тоже – закупорка полная… А неприятель спускается вниз. Охрана моста была, но весьма незначительная, разумеется, и куда же ей было отстоять мост. Лейтенант Сатин заведовал мостом. В таких передрягах никогда не бывал, а тут недалеко, шагах в тридцати, Нахимов. Кричит ему Сатин по-французски: «L’ennemi s’approche, – que faire avec le pont?[46]» Нахимов недолго думая командует: «Brulez!» Каково, а? Хорош бы был Сатин, если ко всему тому хаосу, какой был на мосту, еще и зажег бы его снизу! Конечно, скоро Нахимов поправился. «Ломайте!» – кричит. Он думал, видите ли, что нашел наконец сухопутный выход из положения! Морских выходов он помнил три: сожги, взорви, утопи! А «сломай» – это уж, по его мнению, был бы сухопутный выход. Нет чтобы сколотить сопротивление!
– Хорош был бы лейтенант, если бы начал ломать мост, когда бегут последние!.. – сказал Вунш. – Его свои бы и убили, как изменника… Чем же все-таки кончилось это?
– По счастью, «Херсонес» подтянулся к самому устью Черной, оттуда заметили англичан и охладили их пыл гранатами… Дальше уж переправа пошла гораздо глаже.
