– Чудак вы! – почти прошипел он, но весело. – Чего же вы до сих пор молчали, не понимаю!
– Да ведь трудно было и догадаться, на вас глядя.
– Отчего же трудно? Я ведь, конечно, не для себя тут стараюсь, поверьте!.. Тут, знаете ли, общий котел… Для общей пользы исключительно!.. Служащие, понимаете ли, жалованье ничтожное… Я лично всего ведь только четыреста рублишек получаю в год! А у меня на четыреста-то одних закусок в год покупается! Нельзя же без закусок: порядочных ведь людей приходится принимать. Жалованье, значит, на закуски уходит, а на жизнь откуда же прикажете взять?.. Ведь не взятка это, а исключительно ведь благодарность за мой личный труд!
– Сколько? – коротко спросил Смирницкий.
– Три процентика, друже, – ласково ответил секретарь. – Идет, а?..
– Идет, отчего же нет? Давно бы сказали, а то…
– А сами не могли догадаться? Эх, на-род! Не знает, зачем голову на плечах носит! Ну, значит, по рукам?
И крепко и радостно пожав длинными пальцами широкую ладонь Смирницкого, он пропустил его вперед в канцелярию, и теперь уже Дебу, если бы был здесь, смог бы, пожалуй, различить сияние над секретарскими кудрями.
– Сейчас, сейчас приготовим вам ордерок, впишем вас в книгу живота… Подождите всего только четверть часика, не больше! – приветливо улыбнулся Смирницкому секретарь и, как козел, бочком отскочил от него к другим, а поручик вышел к Дебу и сказал ему мрачно:
– Черт его знает, эту бестию, пришлось ведь ему обещать три процента, иначе он нас проманежит тут целый месяц, а потом скажет, что денег уж нет, разобрали, извольте дожидаться, когда новый миллион пришлют.
– Три все-таки не восемь, только как же мы проведем у себя по книгам эти три процента? – задумался Дебу.
– Да уж надо как-нибудь провести… или три процента по книгам, или этого бестию-секретаря! – мотнул головой Смирницкий.
– Ну, уж его-то как вы теперь проведете?
– Никак не представляю, признаться… Ничего, кроме явного скандала, в голову не лезет… А надо бы придумать что-нибудь.
Теперь, когда дело шло уже к получению денег, они появились в канцелярии вместе, так как у Дебу была кожаная сумка через плечо поверх шинели, взятая именно для этих денег.
В канцелярии почти уже не было приемщиков. Секретарь деятельно считал деньги и отстукивал на счетах; Смирницкий, наблюдая за ним, не менее деятельно думал, как бы сделать так, чтобы не дать ему обещанных трех процентов, а Дебу, как писарь, подошел к писарю, вносившему какую-то запись в прошнурованную толстую книгу, и, заглянув в нее, увидел как раз то, что хотел увидеть: против названия их батальона и фамилии поручика – адъютанта и казначея – значилась та самая сумма, какую им нужно было получить по требованию.
Он быстро подошел к Смирницкому и шепнул ему на ухо:
– Подите распишитесь в книге.
Смирницкий сразу понял, что это выход из положения. Лениво подойдя к писарю, он сказал ему вполголоса:
– Ну-ка, чтобы не терять золотого времени, расчеркнемся пока!
И поставил свою подпись в книге с таким удовольствием, с каким никогда еще не ставил.
А минуту спустя углубленный в расчеты секретарь подозвал его:
– Господин поручик! Пожалуйте, пересчитайте-ка! – и протянул ему пышную пачку кредиток.
Смирницкий считал деньги медленно, чтобы не просчитаться, и, наконец, сказал:
– Странно! По моему счету тут что-то порядочно не хватает.
– Как так не хватает! Что вы! – улыбнулся секретарь. – Миллионы считаем, не ошибаемся, а чтобы каких-то там несколько тысяч не сосчитать правильно!
– Уверяю вас, что не хватает, – спокойно протянул ему пачку Смирницкий.
– А три процента забыли? – шепнул ему в ухо секретарь.
– Ах вот что! Нет уж, извольте-ка дать мне ту сумму, против которой я расписался, – скромно с виду сказал Смирницкий.
– Как это так расписался? – бросился, сразу изменившись в лице, секретарь к писарю и загремел на него: – Дурак, скотина! Как же ты смел давать расписываться до получения денег?
Писарь только моргал виновато и краснел постепенно от носа до засаленного воротника.
– Это нечестно с вашей стороны, господин поручик! – повернулся к Смирницкому секретарь.
– Отчего же нечестно?.. И уж там судите как хотите, а денежки подайте сполна! – невозмутимо отозвался Смирницкий.
Секретарь яростно выхватил из-под папки отложенные туда несколько крупных кредиток, швырнул их на стол и ушел из канцелярии, еще раз крикнув на писаря:
– Болван, дубина!
А Смирницкий, подобрав деньги со стола, спокойно засовывал их в кожаную сумку Дебу, улыбаясь ему при этом сдержанно, но многозначительно.
Когда на другой день утром, чтобы вовремя вернуться в Севастополь, выехали они из Бахчисарая, то оба, даже и гораздо более серьезный Дебу, чувствовали себя в несколько приподнятом настроении.
– Странно, – сказал Смирницкий, – ведь едем мы с вами, по существу, в ад кромешный, где нас того и гляди или ухлопают за милую душу, или, на хороший конец, искалечат, а все кажется по привычке – домой едем!
– Да, как ни смешно, а правда, – согласился Дебу. – Именно домой!
