– И вы полагаете, что через три месяца муж может выздороветь? – ошеломленная радостью, едва выговорила Елизавета Михайловна.
– Имею смелость быть в этом уверенным, – весело ответил ей Пирогов, и после этого ответа полнейшими пустяками показались ей все ночные сомнения и страхи, и здесь, в дрянненьком номере гостиницы, где писалось Пироговым размашистым почерком на четвертушке шершавой бумаги медицинское свидетельство, была окончательно решена ее поездка на север, в снега по пояс.
Елизавета Михайловна помнила тот свой ужас, когда она в первый раз увидела раненого и контуженого мужа и его открытые, но совершенно незрячие, страшные глаза вроде тех, которые видел Арсентий у голов, оторванных осколками снарядов, точно отрезанных мгновенно ударом лезвия на гильотине.
Полное беспамятство мужа, во время которого даже приставленная к самым глазам его свечка не заставляла их мигать, тянулось долго, и никто из врачей тогда не решался ее обнадеживать.
Но вот она вырвала его из рук явной смерти, которая ждала его, будь он в госпитале рядом с другими ранеными. Благодаря ее неусыпному уходу он вернулся к тому состоянию, в каком находился теперь, и потому стал ей несравненно дороже, чем раньше, как дорого мастеру создание своего искусства, как дорог матери ребенок.
И теперь она, конечно, боялась риска потерять его совсем, и если бы посоветовал ей путешествие с ним на север кто-нибудь другой из врачей, она недолго думая сочла бы подобный совет непростительным легкомыслием. Но Пирогову она верила, вопреки своему рассудку. И верила не столько потому даже, что он был знаменитый хирург, нет: он заразил ее своею верой в то, что Дмитрий Дмитриевич через три месяца будет совершенно здоров, если только уедет в деревенскую тишину.
Эта тишина родных полей, в которых было проведено раннее детство мужа, начала представляться Елизавете Михайловне в каких-то смутных, расплывчатых образах, неясных, туманных, но обаятельных необычайно и, главное, целебных, все исцеляющих…
Сама она родилась в Курске, где отец ее был чиновником казенной палаты, но белгородские поля и курские поля – не одни ли и те же поля? Его родина была и ее родиной, и никакие другие поля не имели этой таинственной, но могучей силы исцелять, воскрешать – так ей казалось.
Но вопрос, как именно добраться до этих полей, казался ей почти неразрешимым. Эстафету дяде мужа она отправила, но ведь эстафета должна была застать его в деревне, чтобы он ответил без промедления ей тоже эстафетой; однако, если даже допустить такую счастливую случайность, все-таки как преодолеть этот дальний путь, на чем ехать?
С этим головоломным вопросом обратилась она снова к Пирогову уже перед самым его отъездом в Карасубазар.
– Почтовые лошади все заняты для разъездов по казенным надобностям, – говорила она. – Обывательские подводы очень трудно найти… Не на волах же везти больного несколько сот верст!
– Не на волах, верно! – весело ответил ей Пирогов. – Но вам благоприятствует сама фортуна в лице винного откупщика Кокорева, хотя вы его, может быть, и не знаете. Миллионером стал из костромских мещан, старообрядец поморского толка. Самородок, а? В большой дружбе был с министром финансов Вронченко… Ну так вот, без лишних слов, этот самый Кокорев снарядил на свой счет обоз из Москвы в Севастополь – ни мало ни много, как сто троек со всякой всячиной: сахар, крупа, рис и прочая бакалея. Сто саней, а? Размах у этого костромича! Так вот я только что услышал, что первая партия – двадцать пять саней – уже скачет сюда, – к середине декабря доскачет. А все остальные к Рождеству должны быть в Севастополе… Но вот обратно-то они поедут, эти тройки, порожняком, вы думаете? Нет-с, они повезут из Крыма раненых на север, сколько могут забрать. Вот вы, коллега, и сделайте свою заявочку на первую же тройку, какая появится в Симферополе через неделю, я думаю, самое большее и дело будет в шляпе-с!
Кокоревские тройки действительно решали вопрос с путешествием как нельзя лучше. Они явились для Елизаветы Михайловны подлинным подарком фортуны. Благодаря Пирогова за все, что он сделал для нее с мужем, она вся светилась от радости. Прощаясь, он расцеловал ей руки, она же прикоснулась губами к его внушительной плеши и почувствовала резкий запах спирта: великий хирург имел обыкновение ежедневно натираться спиртом от насекомых, причем убедился на грустном опыте, что блохи игнорируют это сильное средство.
Кокоревские тройки появились в Симферополе перед серединой декабря и по снежному первопутку помчались дальше, в Севастополь.
К этому времени, хлопоча без отдыха, Елизавета Михайловна выправила уже бумажку, дающую право на трехмесячный отпуск для поправления здоровья ее мужу, и даже получила жалованье его, а при участии важной дамы в очках – Александры Петровны Стахович – обеспечено было и ей, и ее больному, и Арсентию место в первых обратных кокоревских санях.
