Урусов был моложе Хрулева лет на семь-восемь, но его служба в смысле чинов и положения шла гораздо успешнее, чем служба Хрулева, потому что проходила в гвардии, на глазах царя.
Даже и теперь, после дороги, он значительно отличался от Хрулева этой нарочитой барственностью гвардейца, который и в те времена, как и гораздо позже, считал своею первой обязанностью снисходительно-свысока относиться к армейцу независимо от того, кто бы он ни был.
Казалось со стороны, что и глаза он щурил не потому, что ему сильно хотелось спать – что было бы извинительно, конечно, – а потому только, что этим было принято в его среде подчеркивать свое умственное и прочее превосходство. Продолговатое лицо его было холеное и руки тоже. Несмотря на то что попал к Хрулеву прямо с дороги, он был довольно чисто выбрит; Хрулев же, забывший об еде и сне, забыл также и о бритье и зарос колючей щетиной.
– Неделю передохнуть дать? Ты шутишь, что ли? – испугался Хрулев. – Когда же именно придет твоя дивизия?
– Когда именно, это, брат, сказать затруднительно, – растягивая слова, не спешил с ответом Урусов.
– Завтра начнет подходить, как я получил донесение… ведь так?
– Завтра может быть только один первый полк…
– Ну вот и прекрасно! (Хрулев не ожидал и этого.) И чудесно, что завтра будет полк! Днем полк, вечером другой, ночью остальные два, а утром пойдем штурмовать Евпаторию.
– Да-да, так я тебе и дал свою дивизию на убой! – пренебрежительно сказал Урусов. – Нет, брат, пока все до одного орудия в укреплениях не будут сбиты, я свою дивизию на штурм не поведу, как ты хочешь!
Хрулев принял это за дружескую шутку. Он даже расхохотался весело.
– Ну, еще бы, чудак ты, приказал я штурмовать раньше времени!.. Итак, значит, четвертого утром…
– Кто тебе сказал, что четвертого утром? – изумился Урусов. – Четвертого моя дивизия только-только подтянется!
– Это ты вполне серьезно?
– Совершенно серьезно, и ты сам это увидишь своими глазами…
Хрулев потемнел, забарабанил пальцами, вскочил, прошелся раза три по комнате, наконец сказал:
– Один день в подобных операциях промедлить – это значит иногда совсем погубить все дело! Ну, что же делать… Тогда, значит, пятого утром… Придется изменить число в диспозиции…
– Пятого тоже будет нельзя, – спокойно сказал Урусов.
– Нет, уж если и не пятого, то уж тогда никакого, и черт его побери, этот штурм! – закричал Хрулев.
– А у тебя уж и для моей дивизии диспозиция готова? – полюбопытствовал свысока Урусов.
– А как же иначе? – удивился Хрулев и сам вытащил из шкафа толстую тетрадь. – Вот она, смотри!
Урусов, не отнимая стакана от губ, искоса заглянул в первый лист тетради и отвел ее рукой.
– Так нельзя, братец, я не приму твою диспозицию в таком виде, – сказал он теперь уже явно недовольно.
– То есть что именно нельзя? В каком «таком» виде? – опешил Хрулев.
– Как же так в каком? Ты везде пишешь мне в форме приказа: «Начальнику восьмой дивизии приказываю…»
– Вот тебе на! А как же иначе? – еще более изумился Хрулев.
– «Предлагаю» – вот как иначе, – невозмутимо ответил Урусов. – Ты, кажется, упустил из виду, что ты пока еще не командир корпуса… и даже не начальник дивизии, как я!
– Ну, пустяки, пустяки! – заулыбался Хрулев. – Я вижу, голубчик, что ты шутишь, только сразу как-то невдомек было…
– Нисколько не шучу, братец… Прикажи-ка переписать всю эту свою диспозицию!
Хрулев понял, наконец, что его приятель по Дунайской кампании действительно не шутит.
– Но ведь ты приказом главнокомандующего вливаешься в мой отряд и становишься под мою команду! – уже не совсем уверенно произнес он, думая про себя, не отменил ли этого Меншиков и не стало ли это каким-нибудь образом известно Урусову прежде, чем ему.
– Хорошо, вливаюсь, но, во-первых, у тебя нет никакого отряда, насколько я знаю, – невозмутимо по-прежнему отпарировал это замечание Урусов, – потому что отряд этот барона Врангеля, а не твой; во-вторых, я, кроме того, что начальник дивизии, еще и генерал свиты его величества, – показал он большим пальцем на свой погон.
– Ну ладно, ладно, не будем о чепухе спорить! «Приказываю» или «предлагаю» – не все ли равно? Не один ли это черт? – примирительно заговорил Хрулев.
– Вот именно, совсем не один черт, и я не буду читать твоей диспозиции, если…
– Не читай, я тебе сам прочитаю и все объясню! – схватил тетрадь Хрулев.
– Не буду и слушать… Вели переписать, чтоб было везде «предлагаю»…
Хрулев воззрился на него в полнейшем недоумении: он видал его и раньше глупо-упрямым, но не ожидал видеть таким в ответственный момент. Сжимая себя самого, как тугую пружину, изо всех сил, чтобы не вспылить, не раскричаться и тем вконец не испортить дела перед самым его началом, он пытался все обернуть в шутку:
– Э-э, переписать! Тут на целую ночь хватит работы моему обер-квартирмейстеру! Что ты выдумал!.. Ведь писали все это чины моего штаба под мою диктовку, – я писарям ничего тут не доверял, чтобы не перепутали и не дали огласки…
– Мне, брат, нет дела, кто писал и кто будет переписывать… А вот прикажи переписать, и все, – уперся на своем Урусов.
