Между тем все, что он мог передать новому главнокомандующему о деле обороны Севастополя и Крыма, представлялось ему теперь, на большом расстоянии, очень отчетливо и было важно. Расположение войск русских и войск союзников, снабжение Крымской армии боевыми припасами, продовольствием, палатками, полушубками, которые начали поступать в Севастополь большими партиями только в феврале, на исходе зимы, врачами и принадлежностями госпиталей, медикаментами и подводами для перевозки раненых и больных в тыл – обо всем этом без напряжения голоса, но обстоятельно говорил Меншиков и видел, что это как будто совсем не занимает Горчакова, не нужно ему.
Светлейший заговорил о новом этапе оборонительных действий – системе контрапрошей, из которых редут Селенгинского полка был не только сооружен на виду у противника, но и защищен блестяще волынцами в ночь с 11 на 12 февраля.
Горчаков уселся против него и, казалось, стал слушать внимательней, однако не переставая жевать пряники быстро-быстро, как козы. Голова у него была вытянутая, но узкая, а лицо еще более плоское, чем у его брата, командира 6-го корпуса.
Меншиков, расхвалив генерала Хрущова и полковника Сабашинского, перешел к устройству другого редута – Волынского, законченного вчерне как раз в день его отъезда из Севастополя, но вот Горчаков снова вскочил и застучал каблуками, зазвякал шпорами, мечась по комнате.
Это озадачило Меншикова. Он умолк. Он смотрел на друга юности с недоумением, стараясь определить, в порядке ли то, что находится в его длинном и узком черепе.
– Ах, боже мой, Александр Сергеевич! – заметив его испытующий взгляд, вскричал Горчаков фальцетом. – Все это прекрасно, что вы мне говорите, и за всем этим я следил из Кишинева неослабно, да, неослабно!.. Но у меня там, на свободе, выработался свой план ведения войны, чудесный план, поверьте, мой друг! Простой и чудесный!.. И вот он в чем заключается, чтобы не тратить лишних слов на его изложение…
Тут Горчаков вытащил из бокового кармана мундира бумагу, сложенную в восемь долей и действительно оказавшуюся планом, точнее даже – картой Севастополя и его ближайших окрестностей. На этой карте черными треугольниками, расположенными в шахматном порядке, испещрены были все склоны Инкерманских высот.
– Что это такое? – в недоумении спросил Меншиков.
– Это? Редуты, которые будут построены, чтобы изгнать неприятеля, – очень весело ответил Горчаков, поднимаясь на носки, склонив голову и поднося ко рту новый пряник.
– Редуты?.. Какая же их тут стая!.. И в каком они завидно безупречном строю!.. Но должен я сказать вам следующее, Михаил Дмитриевич. Во-первых, они у вас тут приходятся на таких местах, где их совершенно невозможно построить…
– Ничего, русские саперы построят, – махнул рукою Горчаков.
– Думаю, что и у меня тоже были русские саперы, – живо возразил Меншиков, – однако не везде им удавалось строить редуты… Затем я очень плохо представляю, сколько именно пехотных полков думаете вы бросить на защиту такой массы редутов и где вы возьмете эти полки…
– О-о, разумеется, все это у меня рассчитано, будьте покойны! – весело сказал Горчаков и, перевернувшись волчком на одном левом каблуке, отошел к этажерке за пряником.
– Боюсь, как бы вы не заболели, Михаил Дмитриевич, – кивая на пряники, не удержался, чтобы не заметить, Меншиков и добавил тут же: – Затем я еще хотел сказать, что даже если все эти редуты будут при вас воздвигнуты и защищены даже – на что должно уйти несколько месяцев, – то все-таки наступательного значения они ведь иметь не могут, а только оборонительное. Что же касается решительного удара, то его можно нанести там, где это не удалось сделать мне двадцать четвертого октября, именно со стороны Инкерманского моста, – вот здесь!
И Меншиков приставил указательный палец к той точке карты, на которой был показан Инкерманский мост, но Горчаков не посмотрел даже ни на него, ни на его палец, потому что в это время вошел его камердинер и внес еще две тарелки пряников.
– Нет, положительно вы решили заболеть, Михаил Дмитриевич, и вы заболеете, уверяю вас, вы заболеете! – раздосадованный, поднялся с места Меншиков и вышел из комнаты.
Они разъехались в тот же день, эти друзья юности: один – направляясь в Николаев, на покой, друтой – в Севастополь, на ратные подвиги. И хотя после сдачи своего поста Меншиков не мог удержаться от того, чтобы не отпустить несколько острот по адресу Горчакова, все-таки Стеценко, к удивлению своему, увидел в нем разительную перемену. Он как будто воочию скинул со своих сутулых и тощих плеч страшную тяжесть и теперь на глазах в два-три часа помолодел, выпрямился, стал похож на студента, сдавшего все экзамены.
Переехав на лодке через Днепр в Херсон, он сказал Панаеву и Стеценко:
– Как это ни странно, но не приходилось мне почему-то бывать в Херсоне. Давайте-ка пошляемся по улицам, посмотрим, что это за город такой.
И пошел бодро, забыв о своих болезнях.
