– Разве я тебе не говорил этого раньше?.. Дежурных у нас никаких не знают, как в пехоте, – у нас «вахтенные». А если раненый солдат заведет голос, его сейчас же матрос оборвет: «Чего завел волынку? Чтобы француз тебя такого услыхал да подумал бы, что бабы у нас на бастионе? Ты лежи себе да молчи, пока на перевязочный не доставили. А там уж ори себе на здоровье – там теперь есть кому тебя слушать: милосердные сестрицы этими делами занимаются!»
Сказав это, Витя перевел глаза на «иволгу», не обиделась ли, взял ее похудевшую руку, погладил нежно и добавил улыбаясь:
– Насчет сестриц милосердных это они, конечно, шуткуют, а сами – видал я на перевязочном – готовы не пить, не есть, только бы к ним сестрица подошла… Один уж почти умирал совсем: выше колена ногу ему Пирогов отпилил, да что-то неудачно: гангрена началась, – так вот он говорил: «Сестрица, вы хотя мимо меня пройдитесь только, вроде как вы бы на Приморском бульваре гуляете, а я бы, например, будто боны на якорь в бухте ставлю, а сам на вас дивлюся не в полный глаз…»
– Это какой же сестре он так говорил? – очень живо, как и не ожидал Витя, спросила Варя.
– Да не узнавал я фамилию, признаться… Она уж и немолодая, только очень ко всем раненым внимательная.
– Не здешняя? Из приезжих?
– Из приезжих… Из пироговских…
– А твою рану кто перевязывал?
– Ну-у, мою!.. У меня какая же там была рана – пустяки! – покраснел Витя. – Стал бы я тоже свою рану давать сестре перевязывать… Мою, конечно, фельдшер.
– А кто же, кто же там… командиром кто… на Камчатке? – с усилием спросил отец.
– Кто? Сенявин, капитан-лейтенант.
– Се-ня-вин!.. А-а!.. Это вот хорошо… очень, да… Сенявин!.. Это он… природный моряк, как же-с… Он там будет… держать вот как – Сенявин!
И старый Зарубин сжал руку – всю из сухожилий, хрящей и синих вен – в трясучий кулак, стараясь наглядно показать сыну, как способен будет держать этот новый сухопутный корабль – Камчатку – потомок старого известного адмирала Сенявин.
При этом глаза отца – отметил Витя – блистали так же остро и ярко, как остатки стекол в окне, разбитом залетевшим осколком снаряда. Витя даже поглядел для проверки впечатления на это окно, а мать, заметив его движение, проговорила, жалуясь:
– В кабинете на стуле лежит сокровище-то это… Вот уж мы перепугались тогда – это ведь ночью случилось!.. И далеко же от нас разорвалась, проклятая: у Микрюкова в саду, – а к нам вот долетело… Ведь если бы кто из нас стоял тогда около окна – по-ми-най как звали!.. Спасибо, мы уж все спать тогда легли.
Маленькая, синеокая, с беленьким вытянутым личиком, Оля пристально наблюдала, когда рассказывала это мать, за своим братом солдатом испугает ли это его хоть немного, – но он только улыбался снисходительно, и это ее удивило.
– А там, на ба-сти-оне на твоем, тебе, скажешь, не страшно, а? Совсем не страшно? – спросила она, глядя на него в упор.
Витя притянул ее к себе, взял за плечи, потрепал выбившиеся из маленькой косички мягкие белые волосы и ответил к ее удовольствию:
– Нет, брат, каждый день бывает страшно.
– Ага!.. Вот видишь! – торжествовала Оля.
– Каждый день бывает страшно, – повторил Витя, – потому что каждый день повадился к нам на бастион приходить один пьяница, бывший кучер, с такою вот девчушкой маленькой, как ты… Приносит он к нам продавать франзоли – целую корзину на солдатском ремне белом через плечо, – а девчушка эта получает за него деньги и прячет к себе в мешочек, а иначе «тятька пропьет»… Конечно, мать ее франзоли эти печет, мужа своего пьяницу посылает их продавать, а девчушка с ним для контроля… Вот за нее-то мне всякий раз и бывает страшно: вдруг заденет ее осколок или пуля, – много ли ей надо?
– А если… если заденет, ты будешь плакать? – очень тихо и очень серьезно спросила Оля, и Витя ответил ей так же тихо и так же серьезно:
– Буду.
Капитолина Петровна, чуть только речь коснулась франзолей, осведомилась, почем они там, на бастионе, покупают франзоли, почем бублики, пирожки, оладьи и почем со штуки моют им там белье матроски с Корабельной. Она была в цепкой власти пугающего ее не менее бомбардировок крутого повышения цен на все в ежедневном домашнем обиходе. Отец же Вити жил больше мелочами боевой обстановки, примеряя их к воспоминаниям о своем прошлом, о сослуживцах-моряках, о командирах…
– Ну а как там, а… Владимир Иваныч как?.. Ничего, здоров, а? – спросил он об Истомине.
